Фаталист кто это википедия: Недопустимое название — Викисловарь

Содержание

Анализ главы “Фаталист” (Герой нашего времени) – сочинение по повести Лермонтова

Тема судьбы – основная в главе «Фаталист». Есть ли над человеком высшая сила, которая руководит судьбой? Может ли человек сам решать, когда ему умирать? Анализ главы «Фаталист» даст ответы на эти сложные философские вопросы. Печорин размышляет о себе, своих поступках: в борьбе против современного ему общества он растратил все духовные силы и остался морально опустошённым. Эта глава — завершающая в романе, в ней раскрывается отношение автора к главному герою.

Опыт работы учителем русского языка и литературы — 27 лет.

Проницательность Печорина

Григорий внимателен к окружающим его людям. Он следит за ними как за актёрами в театре. Кто играет хорошо, кого следует уже исключить из пьесы. Весь роман подтверждает такое поведение Печорина. Он не просто сторонний наблюдатель, он ещё и кукловод. Но это не всегда. В главе «Фаталист» герой проверяет на себе устоявшееся мнение верующих людей: над человеком довлеет судьба, сам он не в силах изменить то, что ему уготовано. Как доказать фатальность? Печорин заметил на лице Вулича печать приближающейся смерти. Автор не говорит, как она выглядит. Что заметил герой: изменение цвета лица, потухающие глаза? Какая она печать смерти? Все остаётся в душе Печорина. Но он не скрывает того, что увидел, а говорит об этом прямо, даже несколько дерзко. Вулич пытается оспорить эту мысль, но проницательность Печорина пугает. Не умерев от собственной пули, офицер гибнет от руки пьяного разбушевавшегося казака. Между желаемой смертью и уготованной гибелью меньше часа. Значит, все-таки судьба есть?

Игра с судьбой

Вулич придумывает сложный план проверки влияния судьбы. Он предлагает провести игру с заряженным ружьем. Вулич стреляется. Осечка приводит к удивлению всех присутствующих. Они не понимают, что это? Почему ружье не выстрелило? Игра с судьбой в рулетку никому не открывает истины. Появляется еще больше вопросов. Ружьё не срабатывает в висок офицера, но простреливает фуражку. Дым от выстрела сравним с туманом в головах зрителей. Он медленно рассеивался, оставляя страх и ужас. На глазах могло произойти самоубийство. Не всякий готов быть свидетелем такого. Спокоен и уравновешен только Печорин. Он не верит в ошибку своих ощущений. Лермонтов даёт возможность читателям рассуждать вместе с Печориным, искать причины осечки и ошибки предсказания. Сомнения рассеиваются через несколько часов. Вулича находят рассечённым шашкой пьяного казака. Последние слова офицера: «Он прав!

». Только что переживший осечку ружья осознаёт, что смерть была совсем рядом, но ждала своего часа. Она сыграла с ним злую шутку, а не он с ней.

Судьба и Печорин

Печорин не может оставить фатальный исход Вулича, он проверяет свою судьбу. Может ли он справиться с тем, кто только что зарезал офицера как свинью, оставив и животное, и человека лежать на дороге. Печорин идёт в дом убийцы. Но его судьба иная. И хотя страх, который испытывали все стоявшие рядом, владеет и Печориным, он всё же решился сыграть с жизнью в опасную рулетку: кто кого. Автор специально готовит к входу Печорина в дом к казаку. Его пытаются успокоить есаул, майор, родная мать. Казак не хочет сдаться и твердит одно слово: «Не покорюсь!». Печорин и здесь ведёт себя как проницательный психолог, рассудительный человек. Он изучает каждую деталь поведения: лежит на полу, вздрагивает, хватается за голову, пытается что-то вспомнить. Анализ поведения толкнул его на смерть или мысль, которая мелькнула в голове Печорина: «…испытать судьбу». Всё проходит мгновенно: опять дым, выстрел над ухом, сорванный от пули эполет и связанный казак. Офицеры поздравляют Печорина. Смерть пролетела рядом, но решила не задевать или это её ирония?

Сам рассказчик признаётся, что событие могло сделать его фаталистом. Мысли летают с огромной скоростью. Сомнения вызывают другие выводы: убеждение в своей живучести – это «обман чувств или промах рассудка».

Фатальный исход судьбы всегда волновал человека. Поиски ответа интересовали и писателей. Написать сочинение «Анализ главы «Фаталист» «Герой нашего времени» можно, взяв для основы рассуждений предложенный материал. Информация рассматривает смысл основных событий и поведение персонажей.

Посмотрите, что еще у нас есть:

Тест по произведению

Доска почёта

Чтобы попасть сюда — пройдите тест.

  • Данил Никотин

    12/16

  • Новиков Максим

    14/16

  • Маргарита Шведова

    15/16

  • Diana Kuprenko

    16/16

  • Максим Макурян

    15/16

  • Светлана Сухорукова

    5/16

  • Иван Иванов

    16/16

  • Александра Долгалова

    15/16

  • Ярослав Мамуров

    15/16

  • Савва Смородинов

    12/16

FATALIST перевод | Румынско-русский словарь

S-ar spune că acum aţi devenit un pic fatalist. Exact.А теперь вы стали немного фаталистом.
Fiecare strada lampa Pare a bate Un avertisment fatalistКаждый уличный фонарь пронзить фатальность хочет.
Păreţi, elegant vorbind, puţin fatalist.Вы так известны, а говорите как фаталист.
Eu nu sunt fatalist.Я не фаталист.
Cine-a auzit vreodată de un agricoltor fatalist?Вы когда-нибудь слышали о фермере-фаталисте?
Sunt fatalist.Я фаталист.
Nu te transforma într-un fatalist chiar acum.Не становись фаталистом.
Era un fatalist.Он был фаталистом.
Nu vreau să fiu fatalist, dar…Не хочу показаться трусом, но…
Credeam că eşti fatalist, ca de obicei.Да, но я подумала, что это твоё обычное мрачное предсказание.
Un fatalist vede un dezastru;Фаталист видит беду;
O, un fatalist vede un dezastru;О, фаталист видит катастрофу;
Şi totuşi, eşti un fatalist.И все же, ты фаталист.
Îţi aminteşti că am spus că sunt un fatalist care nu poate funcţiona decât dacă totul în jurul meu se distruge?Помнишь, ты назвала меня фаталистом, который не может существовать, пока вокруг него всё не превращается в дерьмо.
Cred că e un fatalist.— Я думаю, что он фаталист.

«Фаталист» и проблема востока и запада в творчестве Лермонтова

«Фаталист» и проблема востока и запада в творчестве Лермонтова

Тема Востока, образы восточной культуры сопровождали Лермонтова на всем протяжении его творчества. В этом сказалось переплетение многих стимулов — от общей «ориентальной» направленности европейского романтизма до обстоятельств личной биографии поэта и места «восточного вопроса» в политической жизни России 1830–1840-х гг. Однако в последние годы (даже, вернее, в последние месяцы) жизни поэта интерес этот приобрел очертания, которые теперь принято называть типологическими: Лермонтова начал интересовать тип культуры Запада и тип культуры Востока и, в связи с этим, характер человека той и другой культуры. Вопрос этот имел совсем не отвлеченный и отнюдь не эстетический смысл.

Вся послепетровская культура, от переименования России в «Российские Европии»[262] в «Гистории о российском матросе Василии Корнетском» до категорического утверждения в «Наказе» Екатерины II: «Россия есть страна европейская», — была проникнута отождествлением понятий «просвещение» и «европеизм». Европейская культура мыслилась как эталон культуры вообще, а отклонение от этого эталона воспринималось как отклонение от Разума. А поскольку «правильным, — согласно известному положению Декарта, — может быть лишь одно»[263], всякое неевропейское своеобразие в быту и культуре воспринималось как плод предрассудков. Романтизм с его учением о нации как личности и представлением об оригинальности отдельного человека или национального сознания как высшей ценности подготовил почву для типологии национальных культур.

Для Лермонтова середина 1830-х гг. сделалась в этом отношении временем перелома. Основные компоненты его художественного мира: трагически осмысленная демоническая личность, идиллический «ангельский» персонаж и сатирически изображаемые «другие люди», «толпа», «свет» — до этого времени трактовались как чисто психологические и вечные по своей природе. Вторая половина 1830-х гг. отмечена попытками разнообразных типологических осмыслений этих по-прежнему основных для Лермонтова образов. Попытки эти идут параллельно, и синтетическое их слияние достаточно определенно наметилось лишь в самых последних произведениях поэта.

Наиболее рано выявилась хронологическая типология — распределение основных персонажей на шкале: прошедшее — настоящее — будущее (субъективно оно воспринималось как «историческое», хотя на самом деле было очень далеко от подлинно исторического типа сознания). Центральный персонаж лермонтовского художественного мира переносился в прошлое (причем черты трагического эгоизма в его облике сглаживались, а эпический героизм подчеркивался), образы сатирически изображаемой ничтожной толпы закреплялись за современностью, а «ангельский» образ окрашивался в утопические тона и относился к исходной и конечной точкам человеческой истории.

Другая развивавшаяся в сознании Лермонтова почти параллельно типологическая схема имела социологическую основу и вводила противопоставление: человек из народа — человек цивилизованного мира. Человек из народа, которого Лермонтов в самом раннем опыте — стихотворении «Предсказание» («Настанет год, России черный год») — попытался отождествить с демоническим героем (ср. также образ Вадима), в дальнейшем стал мыслиться как ему противостоящий «простой человек»[264].

Внутри этой типологической схемы произошло перераспределение признаков: герой, персонифицирующий народ, наследовал от «толпы» отсутствие индивидуализма, связь со стихийной жизнью и безличностной традицией, отсутствие эгоистической жажды счастья, культа своей воли, потребности в личной славе и ужаса, внушаемого чувством мгновенности своего бытия. От «демонической личности» он унаследовал сильную волю, жажду деятельности. На перекрестке двух этих влияний трагическая личность превратилась в героическую и эпическую в своих высших проявлениях и героико-бытовую в своем обыденном существовании. С «демонической личностью» также произошли изменения. Прикрепясь к современности, она сделалась частью «нынешнего племени», «нашего поколения». Слившись с «толпой», она стала карикатурой на самое себя. Воля и жажда деятельности были ею утрачены, заменившись разочарованностью и бессилием, а эгоизм, лишившись трагического характера, превратился в мелкое себялюбие. Черты высокого демонизма сохранились лишь для образа изгоя, одновременно и принадлежащего современному поколению, и являющегося среди него отщепенцем.

Весь комплекс философских идей, волновавших русское мыслящее общество в 1830-е гг., а особенно общение с приобретавшим свои начальные контуры ранним славянофильством[265], поставили Лермонтова перед проблемой специфики исторической судьбы России. Размышления эти привели к возникновению третьей типологической модели. Своеобразие русской культуры постигалось в антитезе ее как Западу, так и Востоку. Россия получала в этой типологии наименование Севера и сложно соотносилась с двумя первыми культурными типами, с одной стороны, противостоя им обоим, а с другой — выступая как Запад для Востока и Восток для Запада. Одной из ранних попыток, — видимо, под влиянием С. А. Раевского, славянофильские симпатии которого уже начали в эту пору определяться, — коснуться этой проблематики была «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова». Перенесенное в фольклорную старину действие сталкивает два героических характера, но один из них отмечен чертами хищности и демонизма, а другой, энергия которого сочетается с самоотречением и чувством нравственного долга, представлен как носитель идеи устоев, традиции.

Не сводя к этому всей проблематики, нельзя все же не заметить, что конфликт «Песни…» окрашен в тона столкновения двух национально-культурных типов. Одним из источников, вдохновивших Лермонтова, как это бесспорно установлено, была былина о Мастрюке Темрюковиче из сборника Кирши Данилова. В этом тексте поединку придан совершенно отчетливый характер столкновения русских бойцов с «татарами», представляющими собирательный образ Востока:

А берет он, царь-государь,

В той Золотой орде,

У тово Темрюка-царя,

У Темрюка Степановича,

Он Марью Темрюковну,

Сестру Мастрюкову,

Купаву крымскую,

Царицу благоверную…

<. >

И взял в провожатые за ней

Три ста татаринов,

Четыре ста бухаринов,

Пять сот черкашенинов[266].

По-видимому, внимание Лермонтова было приковано к этой былине именно потому, что в основе ее — поединок между русским богатырем и черкесом — особенность, сюжетно сближающая ее с рядом замыслов Лермонтова. Фигура

…Любимова шурина

Мастрюка Темрюковича,

Молодова черкашенина

превращена у Лермонтова в царского опричника Кирибеевича. И хотя он и просится у царя «в степи приволжские», чтобы сложить голову «на копье бусурманское» (IV, 105), но не случайно Калашников называет его «бусурманский сын» (IV, 113). Антитеза явно «восточного» имени «Кирибеевич» и подчеркнутой детали — креста с чудотворными мощами на груди Калашникова оправдывает это название и делается одним из организующих стержней сцены поединка. Обращает на себя внимание то, что в основу антитезы характеров Кирибеевича и Калашникова положено противопоставление неукротимой и не признающей никаких законных преград воли одного и фаталистической веры в судьбу другого. В решительную минуту битвы

…подумал Степан Парамонович:

«Чему быть суждено, то и сбудется;

Постою за правду до последнева!» (IV, 114).

Дальнейшее оформление национально-культурной типологии в сознании Лермонтова будет происходить позже — в последние годы его жизни. В этот период характеристики, в общих чертах, примут следующий вид. Определяющей чертой «философии Востока» для Лермонтова станет именно фатализм:

Судьбе как турок иль татарин

За всё я ровно благодарен;

У бога счастья не прошу.

Быть может, небеса востока

Меня с ученьем их пророка

Невольно сблизили (II, 167).

В «Ашик-Керибе» психологию Востока выражает Куршуд-бек словами: «…что написано у человека на лбу при его рождении, того он не минует» (VI, 201). Если «Ашик-Кериб» имеет подзаголовок «Турецкая сказка», то «Три пальмы» помечены Лермонтовым как «Восточное сказание». Здесь попытка возроптать против предназначения и просить «у бога счастья» наказывается как преступление. Но ведь именно эта жажда личного счастья, индивидуальность, развитая до гипертрофии, составляет сущность человека Запада. Два полюса романтического сознания: гипертрофированная личность и столь же гипертрофированная безличностность — распределяются между Западом и Востоком. Образом западной культуры становится Наполеон, чья фигура вновь привлекает внимание Лермонтова в то время, когда романтический культ Наполеона уже ушел для него в прошлое («Воздушный корабль», «Последнее новоселье»).

Если в ранней «Эпитафии Наполеона» Лермонтов, цитируя Пушкина («Полтава»), называет Наполеона «муж рока» и развивает эту тему: «…над тобою рок» (I, 104), то в балладе «Воздушный корабль» Наполеон — борец с судьбой, а не исполнитель ее воли:

Зовет он любезного сына,

Опору в превратной судьбе…[267] (II, 153).

Величие, слава, гений — черты той романтической культуры, которая воспринимается теперь как антитеза Востоку.

Фатализм, как и волюнтаристский индивидуализм, взятые сами по себе, не препятствуют героической активности, придавая ей лишь разную окраску. Вера в судьбу, так же как демоническая сила индивидуальности, может вдохновлять человека на великие подвиги. Об этом размышляет Печорин в «Фаталисте»: «…мне стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права!.. И что ж? эти лампады, зажженные, по их мнению, только для того, чтоб освещать их битвы и торжества, горят с прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как огонек, зажженный на краю леса беспечным странником. Но зато какую силу воли придавала им уверенность, что целое небо с своими бесчисленными жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным!» (VI, 343).

Альтернатива мужества, связанного с верой в предназначение рока, и мужества вопреки року отражала философские раздумья эпохи и выразилась, например, в стихотворении Тютчева «Два голоса».

Однако в типологию культур у Лермонтова включался еще один признак — возрастной. Наивному, дикому и отмеченному силой и деятельностью периоду молодости противостоит дряхлость, упадок. Именно таково нынешнее состояние и Востока, и Запада. О дряхлости Запада Лермонтов впервые заговорил в «Умирающем гладиаторе». Здесь в культурологическую схему введены возрастные характеристики: «юность светлая», «кончина», старость («К могиле клонишься…», «пред кончиною»). Старость отмечена негативными признаками: грузом сомнений, раскаяньем «без веры, без надежд», сожалением — целой цепью отсутствий. Это же объясняет, казалось бы, необъяснимый оксюморон «Последнего новоселья»:

Мне хочется сказать великому народу:

Ты жалкий и пустой народ! (II, 182).

Великий в своем историческом прошлом — жалкий и пустой в состоянии нынешней старческой дряхлости. Гордой индивидуальности гения противопоставлена стадная пошлость нынешнего Запада, растоптавшего те ценности, которые лежат в основе его культуры и в принципе исключены из культуры Востока:

Из славы сделал ты игрушку лицемерья,

Из вольности — орудье палача… (II, 182).

Но современный Восток также переживает старческую дряхлость. Картину ее Лермонтов нарисовал в стихотворении «Спор»:

Род людской там спит глубоко

Уж девятый век.

<. >

Все, что здесь доступно оку,

Спит, покой ценя…

Нет! не дряхлому Востоку

Покорить меня!.. (II, 194).

Однако противопоставление (и сопоставление) Востока и Запада нужно было Лермонтову не само по себе: с помощью этого контраста он надеялся выявить сущность русской культуры.

Русская культура, с точки зрения Лермонтова, противостоит великим дряхлым цивилизациям Запада и Востока как культура юная, только вступающая на мировую арену. Здесь ощущается до сих пор еще мало оцененная связь идей Лермонтова с настроениями Грибоедова и его окружения. Грибоедов в набросках драмы «1812 год» хотел вложить в уста Наполеона «размышление о юном, первообразном сем народе, об особенностях его одежды, зданий, веры, нравов. Сам себе преданный, — что бы он мог произвести?».

То, что именно Наполеону Грибоедов отдавал эти мысли, не случайно. Для поколения декабристов, Грибоедова и Пушкина с 1812 г. начиналось вступление России в мировую историю. В этом смысл слов Пушкина, обращенных к Наполеону:

Хвала! он русскому народу

Высокий жребий указал… (П., II, 216).

В этом же причина вновь обострившегося в самом конце творчества интереса Лермонтова к личности Наполеона.

Русская культура — Север — противостоит и Западу и Востоку, но одновременно тесно с ними связана. С молодостью культурного типа Лермонтов связывает его гибкость, способность к восприятию чужого сознания и пониманию чужих обычаев. В повести «Бэла» рассказчик говорит: «Меня невольно поразила способность русского человека применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить; не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума, только оно доказывает неимоверную его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения» (6, 223). Не случайно в образе Максима Максимыча подчеркивается легкость, с которой он понимает и принимает обычаи кавказских племен, признавая их правоту и естественность в их условиях.

Значительно более сложной представляется Лермонтову оценка «русского европейца» — человека послепетровской культурной традиции, дворянина, своего современника. Еще Грибоедов говорил об отчужденности этого социокультурного типа от своей национальной стихии: «Прислонясь к дереву, я с голосистых певцов невольно свел глаза на самих слушателей-наблюдателей, тот поврежденный класс полуевропейцев, к которому я принадлежу. Им казалось дико всё, что слышали, что видели: их сердцам эти звуки невнятны, эти наряды для них странны. Каким черным волшебством сделались мы чужие между своими! <…> Если бы каким-нибудь случаем сюда занесен был иностранец, который бы не знал русской истории за целое столетие, он конечно бы заключил из резкой противоположности нравов, что у нас господа и крестьяне происходят от двух различных племен, которые не успели еще перемешаться обычаями и нравами». Тот же «класс полуевропейцев» у Лермонтова предстает в осложненном виде. Прежде всего, характеристика его конкретизируется исторически. Кроме того, на него переносятся и черты «демонического» героя, и признаки противостоявшей ему в системе романтизма пошлой «толпы». Это позволяет выделить в пределах поколения и людей, воплощающих его высшие возможности, — отщепенцев, и изгоев, и безликую, пошлую массу.

Общий результат европеизации России — усвоение молодой цивилизацией пороков дряхлой культуры, передавшихся ей вместе с вековыми достижениями последней. Это скепсис, сомнение и гипертрофированная рефлексия. Именно такой смысл имеют слова о плоде, «до времени созрелом».

В современном ему русском обществе Лермонтов видел несколько культурно-психологических разновидностей: во-первых, тип, психологически близкий к простонародному, тип «кавказца» и Максима Максимыча, во-вторых, тип европеизированной черни, «водяного общества» и Грушницкого и, в-третьих, тип Печорина. Второй тип, чаще всего ассоциирующийся, по мысли Лермонтова, с петербургским, — характеризуется полным усвоением мишурной современности «нашего времени». Европа, которая изжила романтизм и оставила от него только фразы, «довольная собою», «прошлое забыв», которую Гоголь назвал «страшное царство слов вместо дел» (Г., III, 227), полностью отразилась в поколении, собирательный портрет которого дан в «Думе». Отсутствие внутренней силы, душевная вялость, фразерство, «ни на грош поэзии» (6, 263) — таковы его черты. Европеизация проявляется в нем как отсутствие своего, т. е. неискренность и склонность к декламации. Не случайно про Грушницкого сказано, что он умеет говорить только чужими словами («он из тех людей, которые на все случаи жизни имеют готовые пышные фразы») и храбрость его — «не русская храбрость» (VI, 263).

Значительно сложнее печоринский тип. Во-первых, его европеизация проявилась в приобщении к миру титанов европейской романтической культуры — миру Байрона и Наполеона, к ушедшей в прошлое исторической эпохе, полной деятельного героизма. Поэтому если европеизм Грушницкого находится в гармонии с современностью, то Печорин в ссоре со своим временем. Но дело не только в этом. Для того чтобы понять некоторые аспекты печоринского типа, необходимо остановиться на главе «Фаталист».

Проблема фатализма переживала момент философской актуализации в период конфликта между романтическим волюнтаризмом и историческим детерминизмом в европейской и русской философии 1830–1840-х гг.[268]

Повесть «Фаталист» рассматривается обычно как монологическое изложение воззрений самого автора — его реплика в философской дискуссии тех лет. Результатом такого подхода является стремление отождествить мысль Лермонтова с теми или иными изолированными высказываниями в тексте главы. Правильнее, кажется, считать, что о мысли Лермонтова можно судить по всей архитектонике главы, по соотношению высказываемых в ней мыслей, причем главной задачей главы является не философская дискуссия сама по себе, а определение в ходе этой дискуссии характера Печорина. Только такой подход способен объяснить завершающее место «Фаталиста» в романе. При всяком другом «Фаталист» будет ощущаться — явно или скрыто — как необязательный привесок к основной сюжетной линии «Героя нашего времени».

Повесть начинается с философского спора. Сторонником фатализма выступает Вулич. Защищаемая им точка зрения характеризуется как «мусульманское поверье», и сам Вулич представлен человеком, связанным с Востоком. Ввести в повесть русского офицера-магометанина (хотя в принципе такая ситуация была возможна) означало бы создать нарочито искусственную коллизию. Но и то, что Вулич серб, выходец из земли, находившейся под властью турок, наделенный ясно выраженной восточной внешностью, — уже в этом отношении достаточно характерно. Вулич — игрок. Азартные игры фараон, банк или штосс — это игры с упрощенными правилами, и они ставят выигрыш полностью в зависимость от случая. Это позволяло связывать вопросы выигрыша или проигрыша с «фортуной» — философией успеха и — шире — видеть в них как бы модель мира, в котором господствует случай:

Что ни толкуй Волтер или Декарт —

Мир для меня — колода карт,

Жизнь — банк; рок мечет, я играю,

И правила игры я к людям применяю[269] (V, 339).

Как и в философии случая, Рок карточной игры мог облачаться в сознании людей и в мистические одежды таинственного предназначения, и в рациональные формулы научного поиска — известно, какую роль азартные игры сыграли в возникновении математической теории вероятностей. Воспринимал ли игрок себя как романтика, вступающего в поединок с Роком, бунтаря, возлагающего надежду на свою волю, или считал, что «судьба человека написана на небесах», как Вулич, в штоссе его противником фактически оказывался не банкомет или понтер, а Судьба, Случай, Рок, таинственная и скрытая от очей Причинность, т. е., как бы ее ни именовать, та же пружина, на которой вертится и весь мир. Не случайно тема карт и тема Судьбы оказываются так органически слитыми:

Арбенин <…>

(Подходит к столу; ему дают место.)

Не откажите инвалиду,

Хочу я испытать, что скажет мне судьба,

И даст ли нынешним поклонникам в обиду

Она старинного раба! (V, 283–284).

Но Судьба и Случай употребляются при этом как синонимы:

Смотрел с волнением немым,

Как колесо вертелось счастья.

Один был вознесен, другой раздавлен им… (V, 281).

Между тем, с точки зрения спора, завязывающего сюжет «Фаталиста», Судьба и Случай — антонимы. Лермонтов подчеркивает, что и вера в Рок, и романтический волюнтаризм в равной мере не исключают личной храбрости, активности и энергии. Неподвижность и бессилие свойственны не какой-либо из этих идей, а их современному, вырожденному состоянию, когда слабость духа сделалась господствующей в равной мере и на Западе, и на Востоке. Однако природа этих двух видов храбрости различна: одна покоится на сильно развитом чувстве личности, эгоцентризме и рационалистическом критицизме, другая — на влитости человека в воинственную архаическую традицию, верности преданию и обычаю и отказу от лично-критического начала сознания. Именно на этой почве и происходит пари между Вуличем и Печориным, который выступает в этом споре как носитель критического мышления Запада. Печорин сразу же задает коренной вопрос: «…если точно есть предопределение, то зачем же нам дана воля, рассудок?» (VI, 339)[270].

Печорин, который о себе говорит: «Я люблю сомневаться во всем» (VI, 347), выступает как истинный сын западной цивилизации. Имена Вольтера и Декарта были упомянуты Казариным не для того, чтобы сыскать рифму к слову «карт»: Лермонтов назвал двух основоположников критической мысли Запада, а процитированные выше слова Печорина — прямая реминисценция из Декарта, который первым параграфом своих «Начал философии» (главы «Об основах человеческого познания») поставил: «О том, что для разыскания истины необходимо раз в жизни, насколько это возможно, поставить все под сомнение»[271]. Печорин не только оспорил идею фатализма, заключив пари с Вуличем, но и практически опроверг его. Фатализму он противопоставил индивидуальный волевой акт, бросившись на казака-убийцу.

Однако Печорин не человек Запада — он человек русской послепетровской европеизированной культуры, и акцент здесь может перемещаться со слова «европеизированной» на слово «русской». Это определяет противоречивость его характера, и в частности его восприимчивость, способность в определенные моменты быть «человеком Востока», совмещать в себе несовместимые культурные модели. Не случайно в момент похищения Бэлы он «взвизгнул не хуже любого чеченца; ружье из чехла, и туда» (VI, 233).

Поразительно, что в тот самый момент, когда Печорин заявляет: «Утверждаю, что нет предопределения», — он предсказывает Вуличу близкую смерть, основываясь на том, что «на лице человека, который должен умереть через несколько часов, есть какой-то странный отпечаток неизбежной судьбы». Западное «нет предопределения» и восточное «неизбежная судьба» почти сталкиваются на его языке. И если слова: «…видно было написано на небесах, что в эту ночь я не высплюсь», — звучат пародийно, то совсем серьезный смысл имеет утверждение Печорина, что он сам не знает, что в нем берет верх — критицизм западного человека или фатализм восточного: «…не знаю наверное, верю ли я теперь предопределению или нет, но в этот вечер я ему твердо верил» (VI, 343–344).

И показательно, что именно здесь Печорин — единственный случай в романе! — не противопоставляется «простому человеку», а в чем-то с ним сближается. Интересна реплика есаула, который парадоксально связывает покорность судьбе с русским, а не с восточным сознанием: «Побойся бога, ведь ты не чеченец окаянный, а честный христианин; — ну уж коли грех твой тебя попутал, нечего делать: своей судьбы не минуешь» (6, 346; курсив мой. — Ю. Л.)[272]. Но особенно характерна реакция Максима Максимыча. Он решительно отказался от всяких умствований, заявив: «…штука довольно мудреная!» (там же, 347; правда, до него и Печорин «отбросил метафизику в сторону и стал смотреть под ноги» — VI, 344), но, по сути дела, высказался в духе, не столь далеком от печоринского. Он допустил оба решения: критическое («эти азиатские курки часто осекаются, если дурно смазаны») и фаталистическое («видно, уж так у него на роду было написано»).

Проблема типологии культур вбирала в себя целый комплекс идей и представлений, волновавших Лермонтова на протяжении всего его творчества: проблемы личности и ее свободы, безграничной воли и власти традиции, власти рока и презрения к этой власти, активности и пассивности так или иначе оказывались включенными в конфликт западной и восточной культур. Но для воплощения общей идеологической проблематики в художественном произведении необходима определенная сюжетная коллизия, которая позволяла бы столкнуть характеры и обнажить в этом столкновении типологию культур. Такую возможность давала традиция Литературного путешествия. Сопоставление «своего» и «чужого» позволяло одновременно охарактеризовать и мир, в который попадает путешественник, и его самого.

Заглавие «Героя нашего времени» непосредственно отсылало читателей к неоконченной повести Карамзина «Рыцарь нашего времени»[273]. Творчество Карамзина, таким образом, активно присутствовало в сознании Лермонтова как определенная литературная линия. Мысли о типологии западной и русской культур, конечно, вызывали в памяти «Письма русского путешественника» и сюжетные возможности, которые предоставлял образ их героя. Еще Федор Глинка ввел в коллизию корректив, заменив путешественника офицером, что делало ситуацию значительно более органичной для русской жизни той эпохи. Однако сам Глинка не использовал в полной мере сюжетных возможностей, которые давало сочетание картины «радостей и бедствий человеческих» с образом «странствующего офицера», «да еще с подорожной по казенной надобности» (VI, 260).

Образ Печорина открывал в этом отношении исключительные возможности. Типологический треугольник: Россия — Запад — Восток — имел для Лермонтова специфический оборот — он неизбежно вовлекал в себя острые в 1830-е гг. проблемы Польши и Кавказа. Исторически актуальность такого сочетания была вызвана не только тем, что один из углов этого треугольника выступал как «конкретный Запад», а другой — как «конкретный Восток» в каждодневной жизни лермонтовской эпохи. Культурной жизни Польши, начиная с XVI в., была свойственна известная «ориентальность»: турецкая угроза, опасность нашествия крымских татар, равно как и многие другие историко-политические и культурные факторы, поддерживали традиционный для Польши интерес к Востоку. Не случайно доля польских ученых и путешественников в развитии славянской (в том числе и русской) ориенталистики была исключительно велика. Наличие в пределах лермонтовского литературного кругозора уже одной такой фигуры, как Сенковский, делало эту особенность польской культуры очевидной. Соединение черт католической культуры с ориентальной окраской придавало, в главах романтика, которого эпоха наполеоновских войн приучила к географическим обобщениям, некоторую общность испанскому и польскому couleur locale. Не случайно «демонические» сюжеты поэм молодого Лермонтова свободно перемещаются из Испании в Литву (ср. географические пределы художественного мира Мериме: «Кармен» — «Локис»).

Традиция соединения в русской литературе «польской» и «кавказской» тем (с ее метонимическими и метафорическими вариантами — «грузинская» и «крымская») восходит к «Бахчисарайскому фонтану» Пушкина, где романтическая коллизия демонической и ангельской натур проецируется на конфликт между польской княжной и ее восточными антиподами (крымский хан, грузинская наложница). То, что в творческих планах Пушкина «Бахчисарайский фонтан» был связан с замыслом о волжских разбойниках, т. е. с романтической попыткой построить «русский» характер, заполняет третий угол треугольника.

Слитость для русского культурного сознания тем Польши и Кавказа (Грузии) была поэтически выражена Пастернаком:

С действительностью иллюзию,

С растительностью гранит

Так сблизили Польша и Грузия,

Что это обеих роднит.

Как будто весной в Благовещенье

Им милости возвещены

Землей — в каждой каменной трещине,

Травой — из-под каждой стены[274].

Именно таковы границы того культурно-географического пространства, внутри которого перемещается «странствующий офицер» Печорин. Для круга представлений, соединенных у Лермонтова с именем и образом его героя, не безразлично, что генетически связанный с ним одноименный персонаж «Княгини Лиговской» — участник польской кампании 1830 г.: «Печорин в продолжение кампании отличался, как отличается всякий русский офицер, дрался храбро, как всякий русский солдат, любезничал с многими паннами…» (VI, 158). В 1833 г. у Вознесенского моста на Екатерининском канале судьба столкнула Печорина с Красинским. Обычно в этом сюжетном эпизоде видят конфликт петербургского «демона» с бедным чиновником, «маленьким человеком» в духе «натуральной школы». Должно заметить, что уже внешность Красинского: «большие томные голубые глаза, правильный нос, похожий на нос Аполлона Бельведерского, греческий овал лица» (VI, 132) — мало гармонирует с образом «маленького человека», забитого чиновника. Это внешность аристократа, хотя и сброшенного с вершин общества. Далее выясняется, что Красинский совсем не ничтожный чиновник: он столоначальник. Вспомним, что для Акакия Акакиевича из «Шинели» Гоголя такой чин безоговорочно относил человека к разряду «начальников», которые «поступали с ним как-то холодно-деспотически»: «Какой-нибудь помощник столоначальника прямо совал ему под нос бумаги, не сказав даже: „перепишите“, или: „вот интересное, хорошенькое дельце“» (Г., III, 143). Как начальник стола Красинский должен был быть титулярным или, может быть, даже надворным советником, т. е. иметь чин 9-го или 8-го класса, что равнялось армейскому майору или капитану. А Печорин даже после нескольких лет службы на Кавказе, к тому же переведенный из гвардии в армию, что всегда связывалось с повышением на чин или два (в случае немилости — резолюция «перевести тем же чином»), был только прапорщиком. От Красинского многое зависит, и князь Лиговской вынужден приглашать его к себе и принимать не только в кабинете, но и в гостиной, представляя его дамам, — ситуация, решительно невозможная для «маленького человека». В петербургском светском обществе Красинский чужак, но он хорошо воспитан, и после его ухода дамы находят, «qu’il est tres bien <что он очень приличен>» (6, 179).

Но Станислав Красинский беден, он разорен. Отец его «был польский дворянин, служил в русской службе, вследствие долгой тяжбы он потерял большую часть своего имения, а остатки разграблены были в последнюю войну» (VI, 172–173). Вероятно, конфликт Печорин — Красинский должен был получить в романе сюжетное развитие. Может быть, к нему имел бы в дальнейшем отношение оборванный эпизод с «похождением» Печорина в доме графа Острожского и с графиней Рожей. Не случайно именно появление Красинского обрывает этот рассказ Печорина.

Для «польской атмосферы» «Княгини Лиговской» вряд ли случайно, что фамилия приятеля Печорина — Браницкий. Конечно, Лермонтов имел здесь в виду лишь распространенную польскую аристократическую фамилию, часто звучавшую в Петербурге: потомки великого коронного гетмана и генерал-аншефа русской службы графа Франца-Ксаверия Корчак-Браницкого традиционно придерживались прорусской ориентации и служили в Петербурге в гвардии. Однако интересно, что несколько позже, в 1839–1840 гг., именно Ксаверий Корчак-Браницкий, друг Лермонтова и участник «кружка шестнадцати», будет развивать мысли о том, что историческая миссия России, объединившей славян, лежит на Кавказе и — шире — на Востоке.

Таким образом, можно предположить, что в глубинном замысле «русский европеец» Печорин должен был находиться в культурном пространстве, углами которого были Польша (Запад) — Кавказ, Персия (Восток) — народная Россия (Максим Максимыч, контрабандисты, казаки, солдаты). Для «Героя нашего времени» такая рама в полном ее объеме не потребовалась. Но можно полагать, что именно из этих размышлений родился интригующий замысел романа о Грибоедове, который вынашивал Лермонтов накануне гибели.

Интерес Лермонтова к проблеме типологии культур, выделение «всепонимания» как черты культуры, исторически поставленной между Западом и Востоком, включает Лермонтова в историко-литературную перспективу: обычно, и с глубоким на то основанием, исследователи, вслед за Б. М. Эйхенбаумом, связывают с Лермонтовым истоки толстовского творчества. Проведенный анализ позволяет прочертить от него линию к Достоевскому и Блоку.

Мыслям Лермонтова о соотношении России с Западом и Востоком не суждено было отлиться в окончательные формы. Направление их приходится реконструировать, а это всегда связано с определенным риском. Чем теснее нам удастся увязать интересующий нас вопрос с общим ходом размышлений Лермонтова в последние месяцы его жизни, тем больше будет гарантий против произвольности в наших, поневоле гипотетических, построениях. Общее же направление размышлений Лермонтова в эти дни можно охарактеризовать следующим образом. Добро и зло, небо и земля, поэт и толпа, позже — герой печоринского типа и «простой человек», Запад и Восток и многие другие основополагающие пары понятий строились Лермонтовым как непримиримые, полярные. Устойчивой константой лермонтовского мира была, таким образом, абсолютная полярность всех основных элементов, составлявших его сущность. Можно сказать, что любая идея получала в сознании Лермонтова значение только в том случае, если она, во-первых, могла быть доведена до экстремального выражения и, во-вторых, если на другом полюсе лермонтовской картины мира ей соответствовала противоположная, несовместимая и непримиримая с ней структурная экстрема. По такой схеме строились и соотношения персонажей в лермонтовском мире. Эта схема исключала всякую возможность контактов между ними: лермонтовский герой жил в пространстве оборванных связей. Отсутствие общего языка с кем бы то ни было и чем бы то ни было лишало его возможности общения и с другим человеком, и с вне его лежащей стихией. И именно в этом коренном конструктивном принципе лермонтовского мира в последние месяцы его творчества обнаруживаются перемены.

Глубокая разорванность сменяется тяготением к целостности. Полюса не столько противопоставляются, сколько сопоставляются, между ними появляется соединяющее пространство. Основная тенденция — синтез противоположностей.

Рассмотрим с этой точки зрения стихотворение «Выхожу один я на дорогу». Стихотворение начинается с обычной в поэзии Лермонтова темы одиночества: «один я» отсылает нас к длинному ряду стихотворений поэта с аналогичной характеристикой центрального образа («Один я здесь, как царь воздушный» и др.). Однако если сам герой выделен, исключен из окружающего его мира, то тем более заметным делается контраст его со слитностью, соединением противоположностей, гармонией, царящими в этом мире. «Небо» и «земля» — верх и низ, обычно трагически разорванные в лермонтовской картине мира, здесь соединены: не только туман, лежащий между ними и занимающий срединное пространство (обычно в лермонтовской картине мира или отсутствующее, или резко отрицательно оцененное, связанное с понятиями пошлости, ничтожества, отсутствия признаков), но и лунный свет соединяют небо и землю. Лунный свет, обычный спутник романтического пейзажа, может выступать как знак несоединимости земли и неба (ср. «лунный свет в разбитом окошке» у Гоголя, лунный свет, скользящий по могилам, в типовом предромантическом пейзаже, подчеркивание ирреальности лунного света и пр.).

Здесь функция его противоположна: он блестит на камнях «кремнистого пути», соединяя верхний и нижний миры пространства стихотворения.

Еще более существенно, что глаголы контакта — говорения, слушания — пронизывают это пространство во всех направлениях: сверху вниз («Пустыня внемлет богу») и из края в край («…звезда с звездою говорит»).

Вторая строфа дает одновременно привычное для Лермонтова противопоставление поэтического «я» и окружающего мира и совершенно необычное для него слияние крайностей мирового порядка в некоей картине единого синтеза: голубое сияние неба обволакивает землю, и они соединены торжественным покоем, царствующим в мире. Противопоставление героя и мира идет по признакам наличия — отсутствия страдания («больно», «трудно») и времени: поэтическое «я» заключено между прошедшим («жалею») и будущим («жду»). Эти понятия неизвестны миру, «торжественно и чудно» спящему вокруг героя.

В первой строфе миру личности посвящена половина первого стиха, во второй — половина строфы. Третья полностью отдана носителю монолога. Строфа эта занимает в стихотворении центральное место.

Уже первый стих содержит в себе противоречие: лермонтовский герой взят в обычном своем качестве («один») и одновременно — перехода к чему-то новому. «Выхожу <…> на дорогу…» — намек на выход в бесконечное пространство мира. Этому переходному моменту — моменту преображения — и посвящена третья строфа. И не случайно она декларативно начинается с отказа от будущего и прошлого, отказа от времени:

Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть… (III, 208).

Третий стих вводит пушкинскую тему «покоя и воли»:

Я ищу свободы и покоя!

Это естественно вызывает в памяти и пушкинскую антитезу. Пушкин колебался в выборе решения:

На свете счастья нет, но есть покой и воля… (П., III, 330).

Я думал: вольность и покой

Замена счастью. Боже мой!

Как я ошибся, как наказан… (П., VI, 180).

Однако само противопоставление счастья свободе и покою было для него постоянным. Для Лермонтова жажда счастья связывалась с европейским личностным сознанием, а включение европейца в культуру Азии влекло отказ от этой индивидуалистической потребности. Ср. в стихотворении «Я к вам пишу случайно; право»:

Судьбе, как турок иль татарин,

За всё я ровно благодарен;

У бога счастья не прошу… (II, 167).

Можно предположить, что семантика отказа от счастья (а в логическом развитии «поэтики отказов» — от жизни) присутствует и в заключительном стихе третьей строфы лермонтовского текста. Свобода и покой отождествляются здесь со сном. А мотив сна в поэзии Лермонтова неизменно имеет зловещую окраску ухода из жизни. Это «мертвый сон» «Сна», предсмертный бред Мцыри, сон замерзающей Сосны, «луч воображения» умирающего гладиатора и, наконец, «несбыточные сны» клонящегося к могиле «европейского мира». В таком контексте желание «забыться и заснуть» воспринимается как равносильное уничтожению личности, самоуничтожению и, в конечном итоге, смерти. Правда, такому восприятию противоречит зафиксированное уже нашей памятью «спит земля», связывающее образ покоя не со смертью, а с космической всеобщей жизнью. И именно потому, что в творчестве Лермонтова имелась уже устойчивая традиция совершенно определенной интерпретации мотива сна, становится особенно ясно, что последние две строфы целиком посвящены опровержению этой семантической инерции и созданию совершенно нового для Лермонтова образа сна. Сон оказывается неким срединным состоянием между жизнью и смертью, бытием и небытием, сохраняя всю полноту жизни, с одной стороны, и снимая конечность индивидуального бытия — с другой. Исчезает различие между днем и ночью, индивидуальной и космической жизнью. Уничтожается антитеза «покой — счастье»: «я» преодолело изоляцию (оно «внемлет»), сделалось доступно любви.

Синтетическое состояние: соединение свободы, покоя и счастья, личного и безличного, бытия и забвения — связано со срединным положением во Вселенной. Поэтическое «я» оказывается в центре мироздания, из времени переходит в вечность («вечно зеленея…»). Сам образ дуба, венчающий стихотворение, ведет к архаическим представлениям о «мировом дереве», соединяющем небо и землю, расположенном в середине космоса и связующем все его сферы.

Итак, смысл стихотворения — в особой функции срединной сферы. В своем синтетизме это срединное царство представляет положительную альтернативу разорванности мира экстремальных ценностей. Подобная концепция непосредственно связана с проблемами культурной типологии. В полемике 1840-х гг. оформляется культурная антитеза Запад — Россия. При различии аксиологических оценок характер противопоставления объединяет всех спорящих. Позиция Лермонтова в этом отношении ближе к Грибоедову и отчасти к Пушкину. Россия мыслится как третья, срединная сущность, расположенная между «старой» Европой и «старым» Востоком. Именно срединность ее культурного (а не только географического) положения позволяет России быть носительницей культурного синтеза, в котором должны слиться печоринско-онегинская («европейская») жажда счастья и восточное стремление к «покою». Экстремальным явлениям природы: бурям, грозам, величественным горным пейзажам — приходят на смену спокойные, но полные скрытой силы «срединные» образы пейзажей «Родины» и «Любил и я в былые годы». Вспомним неприязнь Тютчева к безбрежным равнинам, которые, как ему казалось, уничтожали его личное бытие. Для Лермонтова последнего периода поэтическое «я» не растворяется в «лесов безбрежном колыханье», а «забывается и засыпает», погружаясь в этот простор, приобретая всеобщее бытие и не теряя личного.

Можно предположить, что именно по этим путям шли размышления Лермонтова о своеобразии русской культуры на рубеже Запада и Востока.

Анализ главы «Фаталист» в романа «Герой нашего времени»

Роман построен так, что сущность главного героя и идея раскрываются постепенно, каждая глава (повесть) дополняет впечатления от предыдущих, подсказывая ответы на вопросы, которые возникают у читателя, направляя работу его мысли. Поэтому можно предположить, что ответы на вопросы, которые остались у нас по прочтении главы «Княжна Мери», нужно искать дальше — в «Фаталисте».

И действительно: если прочесть эту главу внимательно, не как дополнительную остросюжетную новеллу, а как естественное продолжение, а точнее завершение и обобщение линии, связанной с образом главного героя, то откроются, наконец, истинные мотивы поведения и поступков Печорина, а главное — художественная идея всего романа.

Особенностью «Героя нашего времени» является тот факт, что все части произведения, за исключением главы «Максим Максимыч», остросюжетны и носят авантюрный характер. Глава «Фаталист» не исключение: в её основе — стремительно развивающиеся в течение одной ночи события: карточная игра — спор о предопределении, пари — выстрел Вулича — осечка — «случайная» смерть Вулича — героический поступок Печорина.

Всё это «перетягивает» внимание не только учеников, но и более внимательных и искушённых читателей. Ведь и Белинский сумел разглядеть в «Фаталисте» только вершину «айсберга», не попытавшись заглянуть в глубину: «Сам Печорин является тут действующим лицом, и едва ли ещё не более на первом плане, чем сам герой рассказа.

Свойство его участия в ходе повести, равно как и его отчаянная, фаталистическая смелость при взятии взбесившегося казака, если не прибавляет ничего нового к данным о его характере, то всё- таки добавляет уже известное нам и тем самым усугубляет единство мрачного и терзающего душу впечатления целого романа, который есть биография одной души».

Здесь в самом определении роли «Фаталиста» в осмыслении идеи произведения содержится явное противоречие: зачем писателю дополнительно усугублять и без того мрачное впечатление, произведённое на читателя событиями предыдущих глав и исповедью Печорина?

Лермонтов — мыслитель, в его авторский замысел вряд ли входила задача «ужаснуть» читателя изображением остpыx и кровопролитных сцен. Кроме того, Белинский всё-таки считает главным героем главы Вулича, — однако роман, по его же определению, — «биография одной души». И на наш взгляд, главным героем этой новеллы всё же остаётся Печорин, а в сюжетную канву вплетается очень важная концептуальная лермонтовская идея.

Как известно, расположение глав в романе не соответствует хронологии изображаемых событий. Оно не соответствует и последовательности создания произведения: глава «Фаталист» была написана раньше главы «Княжна Мэри».

Этот факт имеет принципиально важное значение в трактовке идеи романа: не «Фаталист» дополняет разоблачительную главу о Печорине, а, видимо, какие-то идеи «Фаталиста» должны были найти своё конкретное выражение в исповеди героя.

Изучая историю создания романа, обращаемся с учениками к комментарию: «Возможно, осенью 1837 г. были сделаны черновые наброски к «Тамани» и затем к «Фаталисту» — вероятно, ещё безотносительно к общему замыслу романа, который сложился несколько позже …

«Бэла», «Фаталист» и «Тамань» стали известны читателю до выхода в свет отдельного издания романа — по журнальной публикации в «Отечественных записках» (1839 г.). И уже после выхода главы «Фаталист» роман «Герой нашего времени» вышел отдельной книгой.

Все эти размышления над композицией романа, историей его создания и ролью главы «Фаталист» в раскрытии авторского замысла привели меня к методической идее: начать изучение романа с главы «Фаталист» (при условии, что роман прочитан учащимися предварительно полностью).

Наша задача-выявить авторскую позицию в отношении к герою, а затем спроецировать её на предыдущие главы, чтобы понять логику развития характера.

Ученики, которые только что закончили читать про изведение, с интересом обсуждают и пересказывают сюжет главы. Странное пари, загадочное поведение его участников, неожиданный поворот событий, храбрость Печорина — всё это возбуждает детское любопытство. Но сюжет в гениальном художественном произведении, — напоминаю я им, — не самоцель: здесь за увлекательными событиями скрывается что-то очень важное для автора, и он хочет, чтобы читатель это понял.

Как вы думаете, в каком моменте повествования автор высказывает эту проблему, предлагаемую для обсуждения читателю?

В процессе поиска ответа на этот вопрос мы приходим к мысли о том, что это момент спора: здесь обозначается тема судьбы и фатализма. Один из участников спора (Вулич) — фаталист: он верит в предопределение.

Кто такой Вулич? Есть какие- то детали в его характеристике, портрете, которые определяют его сущность, характер его убеждений? — Да, во внешности и характеристике Вулича есть два очень важных момента: во-первых, он наделён выраженной «восточной» внешностью; во-вторых, он игрок. — О чём могут сказать эти признаки?

Обе эти детали подчёркивают фаталистические убеждения Вулича. «Фатализм — черта культуры Востока … ». И не случайно спор о фатализме и свободном сознании заходит именно во время карточной игры: «Азартные игры фараон, банк или штосс — это игры с упрощёнными правилами, и они ставят выигрыш полностью в зависимость от случая.

Это позволяло связывать вопросы выигрыша или проигрыша с «фортуной» — философией успеха и шире видеть в нём как бы модель мира, в котором господствует случай».

Противником Вулича в данном споре является Печорин. «Утверждаю, что нет предопределения», — заявляет он. Что означают эти слова?

Это глубокое убеждение, что человек сам распоряжается своей судьбой, что нет над ним высшей силы, управляющей его жизнью, всё решает воля и разум. Но отрицание Божественного провидения приводит к признанию собственного я «в качестве единственного мерила всех ценностей, единственного бога, которому стоит служить и который становится тем самым по ту сторону добра и зла».

— Почему Лермонтов сталкивает эти две мировоззренческие позиции? (Этот спор помогает выявить убеждения Печорина, понять глубинные основы его характера, индивидуальности.)

— Что же выбирает Печорин? Насколько определён и осмыслен его выбор? Что становится тем мировоззренческим принципом, которым оправдываются и объясняются все его поступки, отношения с обществом?

Печорин отрицает предопределение — тем самым он утверждает право свободной воли, свободного сознания: «Двадцать раз жизнь свою, честь поставлю на карту. Но свободы моей не продам. Отчего я так дорожу ею? что мне в ней?»

Печорин задаёт себе вопрос, ответ на который содержится именно в его образе мыслей, в основах его мировидения. Чтобы понять их суть, следует обратить внимание на один важный эпизод «Фаталиста», который читателем, увлёкшимся сюжетом, воспринимается как поэтический, но незначительный фрагмент, своего рода переходный от одного сюжетного момента к другому, как «общее место» или лирическое отступление.

На самом деле этот фрагмент — ключ к пониманию мировоззрения Печорина, а вместе с ним — осмыслению проблематики произведения.

Речь идёт о том моменте, когда Печорин возвращается домой пустынными переулками после состоявшегося спора с Вуличем. «Раздумья Печорина спокойны, ироничны; уверенный, отчетливый ход мыслей выдаёт их привычность, выношенность».

Читаем этот фрагмент и убеждаемся в том, что для Печорина мысли о коренных вопросах мироздания не являются неожиданными, случайными, они не возникли под воздействием ситуации, а составляют его философию: «месяц, полный и красный, как зарево пожара, начинал показываться из-за зубчатого горизонта домов; звёзды спокойно сияли на тёмно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права! И что ж? эти лампады, зажжённые, по их мнению, только для того, чтоб освещать их битвы и торжества, горят с прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как огонёк, зажжённый на краю леса беспечным путником»

Откуда у Печорина это ироничное отношение к «людям премудрым», верящим в Божественное покровительство и предопределение судьбы?

(Оно сложилось оттого, что сам Печорин в подобные вещи уже давно не верит: «Я люблю сомневаться во всём: это расположение ума не мешает решительности характера — напротив, что до меня касается, то я всегда смелее иду вперёд, когда не знаю, что меня ожидает … »)

Итак, Печорин отвергает веру в Божественное предопределение. Что же из этого следует, как это влияет на его жизненные установки? Привычка ни во что не верить, а самому находить ответы на вопросы о смысле человеческого бытия формирует в Печорине разум и волю.

Единственным критерием в определении нравственных основ для Печорина становится собственное наслаждение: удовлетворение своих прихотей, своей гордыни, достижение своих собственных целей.

Решительность характера, как видим, для героя наиболее важное качество, которое он взращивает и лелеет в себе. Во всех своих действиях, поступках, мыслях он следует принципу: действовать решительно, наверняка, добиваться желаемого любой ценой и любыми средствами — и этой ценой и средствами становятся любящие его и сочувствующие ему люди.

Свобода воли диктует Печорину индивидуалистические жизненные установки: он никогда ничем не жертвует, тем, кого любит, наоборот, он от них требует жертв. Печорин не ограничивается размышлениями о загадках мироздания: он действует в соответствии со своими принципами и убеждениями. Он постоянно вступает в противоборство с обстоятельствами, с судьбой, считая, что истинное наслаждение «встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбой … »

На этом моменте мы останавливаем разговор о главе «Фаталист», предполагая вернуться к ней после разбора предыдущих глав исходя из тех выводов, которые были сделаны в ходе предварительного выявления идейно-художественной основы последней главы романа: поступки героя, происходящие с ним события определены нравственным выбором, который заложен в мировоззренческой позиции Печорина — отрицании провидения и утверждении принципа свободной воли и свободного сознания.

Здесь полезно обратиться к библейским заповедям, которые и есть тот нравственный закон, который дан человеку как основной завет веры и Божественной воли.

Оказывается, что, следуя своим эгоистическим побуждениям, исповедуя индивидуализм как собственный нравственный закон, Печорин нарушает важнейшие заповеди:
— «Не сотвори себе кумира» — Печорин создаёт кумира для себя из своего я;
— «Не убивай» — Печорин убивает уже фактически обезоруженного и поверженного врага — Грушницкого; да и враг ли он Печорину на самом деле? Ведь вся дуэльная история спровоцирована самим Печориным с самого начала: ведь не мог же он, дворянин и офицер, светский человек, не знать, что подобные истории, где задета честь и достоинство, обычно кончаются поединком!

— «Не кради» — Печорин, конечно же, не вор и не разбойник: но по его просьбе и с его
помощью Азамат «крадёт» для него свою сестру Бэлу и для себя — коня у Казбича, за что
девушка поплатилась жизнью.

— «Не прелюбодействуй» — женщины, слабые и беззащитные перед волевым характером Печорина, оказываются в ловушке из расставленных им «сетей»; гордая и прекрасная Бэла, трогательная и наивная, романтическая княжна Мери, преданная Вера искренне любят его, принося в жертву своё счастье, мнение общества, близких, даже родину. Что получают они взамен? – страдание и разочарование.

Все, с кем сталкивает жизнь Печорина, становятся жертвами его эгоистической натуры. Но Печорин не кровожадный злодей: он сам глубоко страдает, осознавая, что становится причиной несчастья других. Он (и мы вместе с ним) ищет причины этого страдания и внутренней борьбы, которая происходит в его душе.

Ведь он способен на искренние порывы, проявление сильных, преданных чувств: он чувствует себя виноватым в смерти Бэлы, сожалеет о своём непрошеном вторжении в жизнь «честных контрабандистов», бешено гонится за уехавшей Верой, загоняет при этом коня и плачет искренне и долго о своей потере, при последнем свидании с княжной Мери готов упасть к её ногам, покорённый её беззащитностью и слабостью.

Его дневник наполнен горестными признаниями самому себе: «Я иногда себя презираю … не оттого ли я презираю и других?.. Я стал не способен к благородным порывам; я боюсь показаться смешным самому себе».  Почему же Печорин страдает? Он добивается желаемого. Сам ставит перед собой цели и получает всегда то, к чему стремится. Его свободное сознание и воля ведут его по жизни, определяя поступки и события в ней.

В чём же причина печоринской тоски, разочарования?

Печорин, как и все те, кого он приносит в жертву своему индивидуализму, является рабом своей воли.

«Сам Я больше не способен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное, как жажда власти, а первое моё удовольствие — подчинять моей воле всё, что меня окружает, возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха — не есть ли первый признак и величайшее торжество власти?

Желание власти тоже страсть, хотя Печорин говорит о своей неспособности испытывать страсти. В его индивидуализме и его сила, и его слабость: с одной стороны — безграничная власть над людьми, особенно людьми слабыми и беззащитными перед всепокоряющей силой печоринского эгоизма; с другой стороны — одиночество и осознание себя вне общечеловеческих принципов бытия, по ту сторону добра и зла.

С поражающей откровенностью перед самим собой Печорин признаётся в главе «Княжна Мери»; «Зло порождает зло; первое страдание даёт понятие об удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить её к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то: их рождение уже даёт им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует … »

Творя зло, Печорин страдает от сознания своей роли, но сам не в силах противиться своей «свободной воле», управляющей его поступками и мыслями.

— Почему же Печорин вызывает у нас глубокое сочувствие, даже тогда, когда совершает на наших глазах поступки, идущие вразрез с общепринятыми представлениями о добре и зле? Потому что его индивидуализм приносит мучения ему самому. Его страдание гораздо сильнее страданий тех, кто становится его «жертвами»: оно исходит из трагического разлада с самим собой, а не обосновано внешними обстоятельствами. Источник зла, разрушающего душу героя, — в нём самом.

Долгое время — начиная со знаменитой статьи Белинского — образ Печорина трактовался как социально-исторический тип: «лишний человек» в эпоху безвременья и правительственной реакции после декабристского восстания.

Он наделён волевыми качествами и способностью к действию, но оказывается в обстановке пошло-обывательского образа жизни, лжи и раболепства, ограниченности интересов, в полной мере представленной «водяным обществом». Но образ Печорина гораздо шире и глубже этих социально-исторических рамок. В главах «Бэла», «Тамань» он вообще исключён из своего дворянско-аристократического круга.

В главе «Княжна Мери» главный антипод Печорина Грушницкий, вся беда и вина которого в ТОМ, что он слаб и не нравится Печорину как его же собственная пародия: Грушницкий «драпируется» В необыкновенные страсти и страдания, которые для Печорина — плод мучительных поисков и раздумий о смысле бытия.

« … Грушницкий тоже отнюдь не из тех, на ком держится и кем процветает низость и подлость николаевского общества, весь этот продажный и жестокий мир всероссийской казармы — канцелярии, Грушницкий — это скорее отзвук, хотя и пародийный, той же самой болезни, которой поражен Печорин, и потому конфликт между ними разворачивается в чисто нравственном, в сущности, аспекте, но отнюдь не в социальном».

Очень важно обратить внимание на другой образ, который составляет с Грушницким оппозицию Печорину в истории с дуэлью, — драгунского капитана: человека с размытыми моральными принципами, инициатора подлого замысла, который должен был привести к гибели Печорина. Но это герой второго плана, к тому же безымянный, что говорит не только о второстепенной его роли в сюжете романа, но и о презрительном отношении к нему автора: не достоин носить имя тот, в ком подлость — естественное жизненное состояние.

— Что отличает Печорина от людей типа драгунского капитана, Грушницкого?

Это осознание того, что он творит зло, и сожаление, глубокое раскаяние, сострадание к собственным «жертвам».

Затевая каждый раз игру или интригу ради своих индивидуалистических принципов и потребностей, подчиняя своей воле людей и обстоятельства, он испытывает в итоге горькое разочарование, потому что вместо ожидаемого удовлетворения и насыщения своей гордыни испытывает жестокие угрызения совести и признание своей жалкой роли «палача»: делая людей несчастными, доставляя им душевные страдания и боль, становясь причиной их гибели, Печорин искренне признаёт своё поражение и крах своих надежд на счастье, которое видится ему в «насыщенной гордости».

«Послушайте, Максим Максимыч … у меня несчастный характер: воспитание ли меня сделало таким, Бог ли так меня создал, не знаю; знаю только, что если я причиною несчастья других, то и сам не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение — только дело в том, что это так», — читаем мы исповедь Печорина в главе «Бэла».

Максим Максимыч передаёт её дословно, не понимая глубинного смысла того, о чём Печорин говорит. Но событиям «Бэлы» предшествовали события «Княжны Мери», и мы убеждаемся в том, что Печорин не рисуется, не драпируется в необычные страсти в подражание модным романтическим персонажам, как Грушницкий, а произносит выстраданные и горькие слова.

Перед лицом тех, кому он принёс несчастье и боль, он искренен, испытывает к ним человеческую жалость и готов хоть чем-нибудь облегчить их страдание. «Вы видите, я играю в ваших глазах самую жалкую и гадкую роль, и даже в этом признаюсь; вот всё, что я могу для вас сделать. Какое бы вы дурное мнение обо мне ни имели, я ему покоряюсь …

Видите ли, я перед вами низок. Не правда ли, если даже вы меня и любили, то с этой минуты презираете?» — это объяснение с княжной Мери не просто даётся Печорину: он готов признать себя «низким» человеком, чтобы помочь ей разлюбить его, чтобы она разочаровалась именно в нём, чтобы не были задеты её гордость и самолюбие.

— Есть ли другой путь к примирению Печорина с миром и людьми?

Это любовь: полюбить другого больше, чем себя.

Но возможен ли этот путь для него?

Нет: для этого нужно пожертвовать своей личной свободой, которая является для него принципом жизни, и даже больше — мировоззрением. Он отказывается от любви, от простого человеческого счастья ради сохранения высшей ценности — свободы, оставаясь несчастным и одиноким, с грузом чужих несчастий на своей совести.

Таким образом, замыкая круг наших размышлений о романе и образе главного героя, здесь мы снова подходим к главе «Фаталист», в которой обозначены мировоззренческие
позиции Печорина.

От толкования романа «Герой нашего времени» как произведения социально-исторического и психологического выходим на уровень осмысления философско-нравственных проблем, содержащихся в нём.  Именно в этом и заключается актуальность звучания лермонтовской прозы сегодня.

Смысл «Фаталиста», принципиально важное значение его для понимания образа Печорина и всего романа в целом в том как раз и состоит, что, обращая нас к этим мировоззренческим истокам печоринского индивидуализма, заставляя нас понять его как определённую концепцию жизни, он заставляет нас тем самым и отнестись к печоринскому индивидуализму именно с этой точки зрения прежде всего — не просто как к психологии, не просто как к исторически показательной черте поколения тридцатых годов, но как к мировоззрению, как к философии жизни, как к принципиальной попытке ответить на вопрос о смысле жизни, о назначении человека, об основных ценностях
человеческого бытия».

Роман Лермонтова — это философский роман. В нём намечены те вопросы и направления, которые найдут своё художественное воплощение в творчестве Ф.М. Достоевского — подлинных «романах идей»: если необходимость добра представляется проблематичной, если нет высших критериев в оценке человеческих поступков, то почему бы не стать на точку зрения, что и в самом деле — «все позволено»?

Безверие — вот источник несчастья Печорина, оно же станет причиной духовной гибели героев Достоевского (Раскольникова, Ивана и Дмитрия Карамазовых, их «двойников»). Видя роман Лермонтова в перспективе развития русской литературы XIX века, её философских оснований, важно обратить внимание учащихся на важнейшую особенность: русская литература — это не литература ответов, это литература вопросов. Об этом говорил и Лев Толстой, который стал гениальным продолжателем Лермонтова.

— Даёт ли Лермонтов ответ на вопрос, делает ли философски и художественно обоснованный выбор: фатализм или индивидуализм? Вера или безверие? Нравственный общечеловеческий закон или свободное сознание?

Лермонтов не даёт ответа на вопрос.

Сам Печорин переживает моменты сомнения, возможно, склоняясь к принятию фатализма: «Происшествие этого вечера произвело на меня довольно глубокое впечатление и раздражило мои нервы; не знаю наверное, верю ли я теперь предопределению или нет, но в этот вечер я ему твёрдо верил: доказательство было разительно, и я, несмотря на то, что посмеялся над нашими предками и их услужливой астрологией, попал невольно в их колею; но я остановил себя вовремя на этом опасном пути и, имея право ничего не отвергать решительно и ничему не вверяться слепо, отбросил метафизику в сторону и стал смотреть под ноги».

Это наиболее мучительные для его сознания моменты; под сомнение ставится жизненный принцип, которому он слишком много принёс жертв.

Одну из интерпретаций этой проблемы предлагает Лотман: «Лермонтов считает, что там, где люди живут по обычаям своих отцов и дедов, они делаются фаталистами, там, где они всё берутся решать сами, в их воззрениях развивается ненасытная жажда личной свободы, собственного счастья — эгоцентризм.

Фатализм свойствен, по мнению Лермонтова, народу, эгоизм — интеллигентному меньшинству. И не случайно, наверное, за помощью в своих исканиях Печорин обращается именно к Максиму Максимычу — человеку, который в романе олицетворяет народное начало: «Возвратясь в крепость, я рассказал Максиму Максимычу всё, что случилось со мною и чему был я свидетель, и пожелал узнать его мнение насчёт предопределения. Он сначала не понимал этого слова, но я объяснил его как мог … »

Но Максим Максимыч ведёт себя странно: сначала он реалистически объясняет Печорину причину осечки во время выстрела: «Впрочем, эти азиатские курки часто осекаются, если дурно смазаны или не довольно крепко прижмёшь пальцем; признаюсь, не люблю я также винтовок черкесских … », но затем произносит вполне фаталистическое суждение: «чёрт же его дёрнул ночью с пьяным разговаривать! .. Впрочем, уж так у него на роду было написано! .. » «Он вообще не любит метафизических прений», — такими словами заканчивается глава «Фаталист» и роман.

А читателю остаётся возможность философских размышлений не только об образе мыслей Лермонтова и его героя, в котором художественно преломились поиски и размышления писателя о смысле человеческого существования и своей судьбе (ведь образ Печорина автобиографичен в своей психологической и философской основе), но и раздумья и поиски, мучительные проблемы целых поколений людей, вплоть до нашего, сегодняшнего времени. Читателю предстоит сделать и свой жизненный выбор.

Смысл название книги «Фаталист» | Какой Смысл

Автор Admin На чтение 3 мин Опубликовано Обновлено

Повесть М.Ю. Лермонтова завершает роман «Герой нашего времени». В отличие от остальных новелл в «Фаталисте» повествование ведется от первого лица, т.е. рассказчиком является Печорин.

Фаталистом называют человека, верящего в предопределенность судьбы или фатум. В произведении два главных героя – Печорин и поручик Вулич. В разговор офицеров о предопределенности судьбы вклинивается Печорин и предлагает шутливое пари. Вулич воспринимает вызов всерьез, поскольку он верит в фатум. Никто, кроме Печорина, не замечает, что чело Вулича отмечено печатью смерти. Это можно назвать способностью к предвиденью или интуицией, что показывает Печорина, как человека, обладающего незаурядным умом. Вулич снимает со стены пистолет и стреляет себе в голову. Но выстрела не происходит. Тогда Вулич стреляет в фуражку, висящую на стене, и пробивает ее пулей. Пистолет был заряжен, но случилась осечка.

Утром Печорин узнает, что Вулич, пытавшийся разоружить пьяного казака, убит, успев произнести перед смертью «Он прав!», таким образом признав, что от судьбы не уйдешь. Печорин тоже решает испытать волю случая и вызывается взять спрятавшегося в пустой хате казака. Он делает это не из чувства справедливости и не из желания отомстить за Вулича, а лишь для того, чтобы проверить свою теорию. Несмотря на серьезный риск, для Печорина все заканчивается благополучно. Однако герой нашего времени все же не приходит к выводу, что он тоже фаталист, поскольку он привык во всем сомневаться. Печорин на протяжении всего романа показан как противоречивая, лишенная внутренней гармонии натура. Склонность к рефлексии постоянно мешает герою доводить начатое до конца. В русской литературе XIX века такие персонажи встречаются довольно часто, так же, как и так называемые «маленькие люди».

Лермонтов в повести «Фаталист» рассматривает дилемму: что лучше – верить в предопределенность судьбы и пустить все на самотек или самому выстраивать линию жизни. Ответ автор предлагает найти читателю.

Печорин после всего произошедшего чуть не стал фаталистом, но все же, как человек, привыкший все анализировать, остался на распутье, не сделав выбор ни в пользу предопределенности судьбы, ни в способность распоряжаться ею в своих интересах и в соответствии со своими убеждениями. Герой показан автором, как личность слабохарактерная, однако временами способная на решительные и даже героические поступки. Правда, даже его смелость и стремление делать добро никому не приносят счастья. Скорее наоборот.

Название «Фаталист» прямо указывает на поручика Вулича, который намеренно решил сыграть в игру со смертью. Для Печорина же фатализм лишь очередное мимолетное увлечение. Лермонтов осознанно сделал повесть завершающей частью романа, решив лишний раз показать раздвоенность натуры Печорина. Герой, который обладает и умом, и природной интуицией, и смелостью расходует силы и талант совершенно бездарно, принося окружающим несчастья и незаслуженно обижая их. Автор относится к своему персонажу и с любовью, и с известной долей иронии.

Виктор Глебов «Фаталист»

Печорин принял расстроенный вид.

– Да, – сказал он печально, – такова моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было. Но они родились, раз уж их ждали. Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве – и я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли. Я стал злопамятен. Я был угрюм – другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их – меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир – меня никто не понял. И тогда я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: там они и умерли. Я говорил правду – мне не верили. Я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без усилий счастливы, даром пользуясь теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в душе моей родилось отчаяние – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, а холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я стал нравственным калекой: одна половина души моей высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и выбросил, – тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию. Многим вообще все эпитафии кажутся смешными, но мне нет, особенно когда вспомню о том, что под ними покоится. Впрочем, я не прошу вас разделять мое мнение: если моя выходка кажется вам смешной – пожалуйста, смейтесь. Предупреждаю вас, что это меня не огорчит ни мало.

Печорин сам расчувствовался от своей речи и в этот миг встретился взглядом с княжной: в глазах Мэри стояли слезы! Рука ее дрожала, щеки пылали.

?Доброго времени суток, друзья! В этом обзоре мы разберём, нет, не «Героя нашего времени», как вы могли подумать, прочитав отрывок, но книгу, вдохновленную романом Михаила Юрьевича Лермонтова и написанную по его же мотивам. Речь идёт о книге Виктора Глебова «Фаталист».

Вообще, роман получился очень необычным, даже специфическим, в плане задумки. Ещё бы, ведь идея взять за основу сюжета историю Печорина, превратив ее в готический роман с элементами хоррора в классическом стиле, сама по себе очень оригинальна, да к тому же просто не может не заинтересовать читателя. С интересным внутренним миром, грубый, призирающий все и вся обаятельный циник, Григорий Александрович Печорин как никто другой подходит для главной роли вот такого вот романа, такого же мрачного и загадочного, как и сам Печорин.

? Итак, сюжет.

Всё, что вам следует знать об этой книге, это то, что история представляет собой сочный, динамичный, интересный и интригующий детектив, с проработанными до мелочей деталями, непредсказуемыми сюжетными поворотами, и, что для меня самое главное, без каких-либо проблем с логикой. Во всяком случаи, я таких недочетов не заметил.

Далее последует описание завязки романа, так что если книга вас уже заинтересовала и вы соберётесь её прочитать, то можете пролистать этот фрагмент.Кто предупреждён,ну, вы поняли)! Погнали!

Действия разворачиваются на Северном Кавказе, примерно в тридцатые годы 19-го века, во время военного противостояния между Российской империей и Северо-Кавказким имаматом, когда Русская армия занималась присоединением горных районов Северного Кавказа. В это время в Пятигорск — небольшой городок на водах, приезжает некий Григорий Александрович Печорин. О нем толком ничего не известно, кроме того, что он был сослан на Кавказ за какую-то светскую провинность. Пятигорск является своего рода санаторием, сюда приезжают дворяне со всей России, дабы излечиться от самых разных недугов, или просто отдохнуть.

Однако, наш герой приехал сюда явно не с целью пускать пузырьки в горячих источниках. У него есть некий план, о котором читатель узнает лишь в конце книги. Но, нежданно негаданно, Печорина вызывает к себе градоначальник, князь Михаил Семенович Скворцов. Старик просит Григория Александровича помочь полицмейстеру Вахлюеву в расследовании жестоких убийств двух дворянок, которых сначала с особой тщательностью выпороли кнутом, а затем с той же старательностью изрубили шашкой на куски. Печорин вынужден отказать Скворцову, но у князя есть на него довольно мощный компромат, которым он вынуждает главного героя согласиться. Задача осложняется тем, что через месяц в Пятигорск приезжает императрица, и до этого времени убийца обязательно должен быть найден. Печорин, чтобы не отправиться на каторгу, соглашается заняться поисками душегуба. Ему всего за месяц предстоит распутать клубок интриг, раскрыть множество тайн, за которые его не раз будут пытаться убить, столкнуться с призраками своего прошлого, в прямом и переносном смысле, поиграть женскими сердцами, ну и, конечно, в очередной раз разочароваться в жизни и в любви в частности.

Хоррор-триллер, а именно в этом жанре написано данное произведение, появляется ближе к финалу книги. Это не хорошо и не плохо, это просто факт.

?Персонажи.

Начиная читать этот роман, я был уверен, что интерпретация центральных персонажей, таких как Печорин, Грушницкий и княжна Мэри, не к чему хорошему не приведёт. «Либо получится некая отдаленная пародия, либо я помру от скуки, читая эту книгу»,— думал я, открывая первую страницу. Ага, щас! Мои опасения насчёт персонажей не оправдались, чему я был несказанно рад. Мастерство автора настолько велико, что гармонично смешав собственный сюжет с Лермонтовской версией, он умудрился оставить основных и второстепенных персонажей все такими же запоминающимися.

?Язык.

Многие авторы, пишущие в историческом жанре, грешат тем, что не знают стиль общения людей того времени, от чего читать такие книги без саркастической улыбки не получается. Здесь же с этим проблем нет. Язык книги максимально приближен к риалиям тех времён, красивый, аутентичный..

Повествование довольно неспешно, кое-где даже затянуто, но это отнюдь не мешает динамике сюжета. Скорее, наоборот, здесь это очень даже уместно.

?Что ж, эээ, ща я, во, отзыву конец, а это значит, что пора подводить некий итог.

Фактически, Виктор просто подкорректировал уже имеющийся сюжет, где-то вырезав, а где-то и добавив на первый взгляд незначительные детали, таким образом, повернув историю в нужное ему русло.

Роман хоть и не шедевр отечественной литературы, однако очень близок к этому. По крайней мере, в моем личном восприятии. Если вы хотите почитать что-то новое, не заштампованное, то вам обязательно стоит ознакомиться с этой книгой. Тот, кто этого не сделает, многое потеряет☺. А мне остаётся пожелать всем отличного дня и весёлого настроения)?!

P.S.? если вам предложат испытать судьбу, получив в качестве выигрыша огромные деньги, а после проигрыша отдать душу, не в коем случаи не соглашайтесь?

Хочу поблагодарить Марка Прохорова за поддержку и неоценимую помощь в написании отзыва. Спасибо, дружище, за твои замечания и ворчания по поводу и без! #отзыв

Фатализм Печорина (по роману М. Ю. Лермонтова “Герой нашего времени”) 👍

В романе “Герой нашего времени” Михаил Юрьевич Лермонтов рассуждает о том, почему умные и энергичные люди не находят применения своим недюжинным способностям и “вянут без борьбы” в самом начале своего жизненного пути. Писатель дает ответ на этот вопрос с помощью главного героя – Печорина, характер которого помогают раскрывать другие персонажи: Казбич, Азамат, Бэла, Максим Максимыч, Вернер, Грушницкий, княжна Мери, Вулич.
Характер Печорина целиком обусловлен той социальной средой, в которой он находится, весь его нравственный

облик сформировался под влиянием окружающих жизненных обстоятельств. Повесть “Фаталист” завершает роман “Герой нашего времени”. В ней идет речь о том, способен ли критически мыслящий человек проявить свою волю и бороться с пороками и недостатками того общества, к которому принадлежит.

Фаталисты – люди, безоговорочно верящие в судьбу и считающие, что ее невозможно изменить. Они утверждают, что миром правит неизвестная и неизбежная сила – рок, судьба, фатум, и бороться с ней бессмысленно, это ни к чему не приведет.
Печорин считает, что предопределение судьбы существует, “доказательство было разительно”: Вулич погиб, “уж так у него на роду было написано”. Печорин по примеру Вулича решил сам испытывать судьбу. Из смертельного поединка с врагом он вышел победителем и стал сомневаться в существовании предопределения.

Печорин считал, что остался жив по своей собственной воле, а не по воле рока. От гибели героя спасли хладнокровный рассудок, строгий расчет и храбрость, но он по привычке продолжает сомневаться во всем и опасается сказать прямо, существует предопределение или нет. Из всех событий Печорин делает свои далеко идущие выводы: при любых обстоятельствах, несмотря ни на что, обязательно нужно действовать, проявляя волю и решительность.
Печорин с его волевой натурой полон желания действовать и бороться, но нравственно к этому он еще на готов. Нужно обладать другим характером, чтобы подняться против действительности, против веками складывающихся устоев общества. Печорин борется против них, но и слабо – эпизодично с отдельными лицами, которые встречаются на его пути, и борьба эта не имеет целей и перспектив.
Печорин понимает, что его поступки бессмысленны, он оценивает их “со строгостью судьи и гражданина” и приходит к неутешительным выводам о том, что его борьба напрасна: “В этой напрасной борьбе я истощил и жар души, и постоянство воли, необходимое для действительной жизни”. Перед дуэлью с Грушниц-ким Печорин горько спрашивает себя: “Зачем я жил? для какой цели я родился? А верно, она существовала, и, верно, было назначенье мне высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные; но я не угадал этого назначенья, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений, лучший цвет жизни…”
Во времена Лермонтова иметь “благородные стремления” означало служить обществу. Поэтому Печорин так беспощадно винит себя: он презирает своих современников за мелочность их существования, но и сам не соответствует высокой цели служения обществу, увлекается “приманками страстей пустых и неблагодарных”. Печорин говорит: “Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом, лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца; они там и умерли”.
Рисуя характер основного героя, Лермонтов приходит к выводу, что положительные качества Печорина могли бы раскрыться только в преодолении ограничивающих его внешних обстоятельств, в борьбе с ними, в активном стремлении к свободе.
Логикой событий Грушницкий оказывается жертвой, а Печорин – убийцей товарища. Грушницкий – часть социального мира, в судьбе которого Печорин невольно сыграл фатальную роль. Зло возникает словно само собой, из самого хода вещей.

В “Фаталисте” роль Печорина как обязательного действующего лица предрешена – он может проверить свою способность к деятельности, но не внеличностные законы своего поведения.
Я считаю, что современный человек может изменить свою судьбу – у него для этого существуют безграничные возможности. Главное – действовать, а не плыть по течению жизни, думая, что ты ничего не можешь изменить. Можешь! Не сразу, но жизнь повернет в ту сторону, в которую ты хочешь ее повернуть.

Нужно не опускать руки и прилагать к этому все усилия, и тогда будет результат!

Значение

в кембриджском словаре английского языка

Отношение тех, кого определяют как фаталистов , предсказать труднее. Первый шаг — прояснить теологический случай фаталистов .Вывод, сделанный на основе материального дефицита, несет с собой безропотное или фаталистическое унижение. Однако порфирийские элиты не были фаталистами.Я стремлюсь сегодня вечером изложить точку зрения фаталиста . Они не придерживаются той же точки зрения, что и ученые, не являющиеся фаталистами.Из всего, чем нам не следует быть, так это быть фаталистами. Однако нам не следует быть фаталистами.На самом деле он был немного фаталистом , но он также был очень суеверным. Из

Википедия