Кто такой феминист: Что такое феминизм? — все самое интересное на ПостНауке

Содержание

Ближе к тексту: я/мы автор*/ка. Расшифровка семинара

Ирина: Это вторая встреча серии семинаров Research&Write, где мы хотим говорить ближе к тексту. Наша с Полиной задумка выросла из круглого стола, который проходил в 2019 году на конференции “Тревожное общество”. Это была дискуссия о том, как привнести принципы качественного письма в наши научные тексты. Мне кажется, мы говорили о многих вещах, которые имеют отношение к сегодняшней теме “я/мы автор*ка”. Для меня этот разговор о феминистских подходах к написанию научных текстов, к академическому письму, к авторству в академическом письме вырастает из интереса к рефлексивности в социальных исследованиях. Хотя я не глубоко знакома с феминистскими эпистемологиями, но все это связано со stand-point theory, situated knowledges и прочим. Сегодня мы продолжаем этот разговор, но сфокусируемся на научных текстах. 

Проблема заключается в том, что наши тексты достаточно ригидны и строги. Несмотря на то, что многие каноны позитивистской или классической науки критикуются и сильно трансформируются, мы не сильно от них отошли. В социологических текстах я по-прежнему вижу строгую структуру, много теории и эмпирику, которая встраивается в теорию, устойчивые формы, текстовые обороты, фразы. Феминистские подходы к письму, возможно, могут пролить свет на то, что именно мы делаем в процессе создания научных текстов. Мне нравится сама предпосылка, что письмом мы производим отношения, а этими отношениями мы поддерживаем систему существующего неравенства, или текстом и в тексте мы эту систему подрываем, нарушаем, предлагаем альтернативу. Существует идея, что каноны строгой рациональности, логичности, беспристрастности и объективности ― это маскулинные стандарты академического письма (Полина, например, хочет поспорить с этим). Это обозначение, конечно, провокативно. Насколько вы с этим согласны? Нужно ли говорить о маскулинном характере академического письма, если оно следует этим канонам? Нужно ли говорить о том, что вся система патриархальных неравенств воспроизводится в том числе через то, каким образом мы пишем тексты? Хотя различие между жанрами есть, непонятно, как это учитывать.

Тексты из списка, который мы предлагали ― это попытки найти альтернативы, другие виды и формы письма. Это попытка нарушить привычный ход и структуру научного повествования. Intersectional writing, bisexual writing ― такие концепции предлагаются в разных работах. Какие есть способы этого нарушения, вплоть до конкретных техник? В стабильное стройное научное письмо, которым оно должно быть, мы намеренно вносим дисбаланс, намеренно проговариваем сомнения, эмоциональные переживания, субъективный опыт, внедряем куски письма других жанров (например, художественное письмо, дневники) ― то есть пытаемся превратить научное письмо в нечто иное, но претендуя на то, что в нем сохраняется научность. Или мы говорим о том, что научное письмо или не научное ― уже не так важно? Важна история, которую мы рассказываем, которая дает что-то знать о себе, о других людях или о мире, возможность повлиять на мир и изменить его к лучшему. 

Полина: У нас общая тема: какие провокации и какие вопросы возникают, когда мы начинаем говорить о письме не с позиции соответствия институциональным требованиям, а обсуждая разные рамки, позволяющие говорить о разных критериях. 

Сегодня эта рамка понятна: разнообразие феминистских подходов и многообразие возможностей пойти в разные стороны, имея в виду эти подходы. Во-первых, мне интересно, что мы определяем как феминистские подходы: от чего отталкиваться и как это соустроено с проблемами, которые эти подходы ставят. 

Часть “маскулинных” подходов, которые существуют сегодня, были с наукой с самого начала. Но покажите мне человека, который готов топить за них всей душой, сердцем и текстом. Я долго думала, кто этот человек, и не могла найти идеального маскулинного героя, который огнем и мечом отстаивает доблесть научной рациональности.  

Но мы видим это с позиции критики, видим это институционализированно. Когда мы переживаем это в своих попытках авторства, это становится проблемой, вырастает мгновенно многоликий тысячерукий маскулинный герой. Не выращиваем ли мы его сами? Эта проблема меня беспокоит, потому что я думаю, что выращиваем, но зачем? 

Во-вторых, мы делаем семинар от лица библиотеки Шанинки, где параллельно ведем еще один цикл встреч Research&Write про то, какое место и роль у междисциплинарного исследователя. Не нужно ли нам разобраться с дисциплиной, а не с маскулинностью? И как текст соотносится с тем, что мы занимаемся исследованиями и/или наукой? Может быть, дело в самом письме? Или в институциях? В фантомных или нефантомных маскулинных персонажах? У нас много разных векторов обсуждений. Начнём с первого.

Как вы видите особенности феминистского подхода? В чем вы видите их продуктивность и в чем ― ограниченность? 

Ася Новкунская: Спасибо, что вы позвали меня! Это случилось ровно в тот момент, когда мы были на третьем кругу внутреннего рецензирования при написании текста, посвященного феминистской рефлексии, методологии, эпистемологии и всему тому, что мы очень любим. Я немного расскажу об этом как о практическом сюжете. И еще выдвину два тезиса. Вы задали так много вопросов, что я решила продолжить их, хотя что-то, может, и пересечется.

Первое касается непосредственно письма и его формы. Я прочитала текст Белси и на 3,5 страницах несколько раз заглядывала в словарь. Это нормально, но я поняла, что довольно часто при чтении текстов, которые эксплицитно себя позиционируют как феминистские, возникает много лингвистических и методологически-рефлексивных проблем. Часто такие тексты очень непросты для восприятия и вызывают сложности даже у тех, кто находится внутри этого поля. У меня возник вопрос: насколько то, что у Кэтрин Белси сформулировано как призыв усложнять письмо и делать его неудобным для чтения, провокативным, не обязательно четко и понятно писать (так мы пытаемся отойти от заданной логичной, рациональной, “маскулинной” формы текста) выполняет феминистские задачи? Не уходим ли мы тогда по этой траектории от другой важной феминистской повестки ― наше знание и то, как мы его презентуем, становится настолько сложным, что социальное неравенство в итоге возрастает. Если мы представим наш текст и сложность его понимания вместе с социальными группами, которые мы изучаем участниками наших исследований, соучастниками. В попытке изменить форму и сделать ее провокативной не увеличиваем ли мы разрыв между познающим и познаваемым? Не теряем ли мы тогда важную этическую составляющую феминизма?

Отсюда возникает мой второй тезис, связанный с вопросом: а возможно ли вообще феминистское письмо без феминистского исследования? В какой момент мы можем с уверенностью сказать, что провели супер-исследование и теперь можем написать о нем пост-модернистским необычным сложным языком? Возможно ли это? Или феминистское письмо вырастает из феминистской методологии, эпистемологии и самой постановки исследовательского вопроса? Можем ли мы текст совершенно внезапно присоединить к уже реализованному проекту, если сам он был осуществлен в рамках другой логики и подхода? Письмо, как мне кажется, должно отражать проблематику самого исследования, которое должно быть не абстрактно “феминистским”, а, вероятно, отражать своей формой ту проблематику, которую мы изучаем. Это были два тезиса.

Дальше ― сюжет, связанный со статьей, которую мы пишем, по близкой теме, которую мы обсуждали на той же конференции “Тревожное общество” в декабре 2019. Мы буквально поставили себе такую задачу:  сохраняя академичность статьи, отразить некоторые из феминистских принципов, которым мы стараемся следовать, реализуя наши проекты. И мы поняли, что “я/мы” ― это актуальная проблема, причем не только в измерении конвенционального письма (в большинстве социологических статей какое-то время назад было принято писать “мы провели исследование”. Потом появилось “Я провел исследование”). “Мы” на этапе письма обнаруживаем, что измерение власти есть и внутри исследовательского коллектива ― в нашем случае это профессор и две аспирантки. И это совершенно неравные позиции, разное распределение stand-point. “Я/мы” в совершенно разных конфигурациях возникает в тексте, и мы в одной из частей своей статьи пришли к диалоговой форме, похожей на ту, что есть в тексте, но это еще on-going, мы так и не договорились, в какой форме мы можем писать о себе.

Прописи. Саша Мороз. 2020

Дарья Литвина: Давайте я выскажусь следующей, потому что делаю исследование вместе с Асей. У меня есть ощущение, что я не самый крупный эксперт в феминистском письме ― я даже не всегда до конца понимаю, что такое феминистское письмо. Это одно из продолжений того тезиса, что Ася озвучила: может ли существовать феминистский текст вне феминистского исследования? Понятно, что феминистское письмо может быть очень разным, принимать экспериментальные формы. Мы видим поэмы, перформансы, арт, медиа ― разные формы того, как мы можем представлять эмпирические данные и свои собственные позиции, но мне кажется (и это повод для дискуссии), что феминистский текст связан с принципом производства феминистского знания, с феминистской эпистемологией. Мне кажется, что она является более важной, чем форма представления. Если обратиться к сюжету с нашей публикацией, то в ней мы с Асей и Анной Темкиной решили подумать над тем, каким образом мы производим себя как социологов в поле, и производим ли мы себя как феминистских социологов или каким-либо другим образом. Всегда ли мы являемся феминистками, когда мы находимся в поле, необходимо ли эксплицитно объявлять себя таким образом, и в какой момент мы вообще ими становимся. И в ходе исследования мы пришли к выводу, что ответы на эти вопросы довольно контекстуальны. В ситуации взаимодействия нас всё равно производят определенным способом. Иногда ты действительно придерживаешься принципов заботы, рефлексируешь, вовлекаешься, ведешь диалог. Но иногда ты оказываешься в ситуациях, где ведешь себя как более властная фигура или тебя позиционируют таким образом, что ты не можешь проявлять те феминистские качества, которые, возможно, хотелось бы. Мне кажется, что это довольно запутанная история ― не только с феминистским текстом, но и с феминистским позиционированием. Поэтому я хотела бы обратиться к принципам, которые можно назвать ориентирами в процессе исследования.

Что такое феминистское исследование? Это исследование, в основе которого лежат определенные этические принципы. Это принцип учета позиций исследователя и исследуемых, это то самое ситуационное знание, о котором говорила Ирина ― когда мы пытаемся понять, каким опытом обладают люди, которых мы исследуем, обладают ли они эпистемическими преимуществами, более ли выгодна их позиция для понимания того, что происходит? Какую позицию при этом занимаем мы по отношению к этим людям? Проявляем ли мы власть? Мы стараемся ее нивелировать? Есть ли у нас задача по эмансипации людей, которых мы изучаем, если мы говорим, что это уязвимая группа, и мы обращаемся к ней для того, чтобы рассказать о ней больше, чтобы обратиться к ее опыту и сделать этот опыт слышимым, видимым? Получится ли через озвучивание улучшить их позицию? 

Это этика заботы, которая основывается на чувствительности к вопросам власти, на интересе к опыту угнетенных, исключенных групп, и на рефлексии относительно собственного влияния на поле. Что касается непосредственных полевых практик, которые мы используем: мы стараемся использовать диалоговую форму, вовлекать исследуемых в процесс производства знания, нивелировать властные отношения, выстраивать эгалитарные отношения с нашими информантами. Но, к сожалению, это не всегда возможно в реальных полевых ситуациях. Мне кажется, что именно принцип заботы ― как выстроены отношения с информантами, с участниками исследования, и как выстроены отношения внутри коллектива ― формируют все то, что мы называем феминистским исследованием. При этом техника сбора и анализа данных, как мне кажется, не столь важна. У меня нет ощущения, что мы используем специфические методы, хотя, возможно, мы используем в рамках интервью специфические техники ― например, пытаясь рассказывать про свой личный опыт, пытаясь сохранять диалог и вовлекать участников исследования в производство наших текстов. 

Был вопрос о том, насколько уникальными являются эти принципы, или они не столько феминистские, сколько “гуманистские” или характерные для критического исследователя. У меня есть ощущение, что мы видим большое количество текстов, которые написаны в экспериментальном стиле или которые придерживаются этики заботы, авторы которых озвучивают свои позиции похожим образом, но не называют себя феминистками и не называют свои принципы феминистскими. Возможно, они в некотором смысле негативно относятся к такому позиционированию, но феминизм, тем не менее, находился в авангарде этого процесса, этого эксперимента. Об этом важно помнить. И роль феминисток в такого рода производстве знания достаточно важна, и ее нужно учитывать. Критический настрой характерен для многих социологов, антропологов и тех, кто работает с уязвимыми группами и сензитивными опытами. Феминистская позиция может быть похожа на не-феминистские позиции.

Standpoint заключается не в том, что мы приходим в поле и “сразу видим, в чем тут проблема”, а в том, что мы задаем проблемные вопросы к этому полю и пытаемся показать людям, с которыми мы взаимодействуем внутри этого поля, где их структурные позиции. В этом и заключается критичность, в этом и заключается наша позиция: мы пытаемся обнаруживать и объяснять точки напряжения, и при этом не отказываться от диалога с людьми, не использовать наше взаимодействие только как способ получить данные для статьи.

Мы стараемся поддерживать с людьми контакт и это вопрос этики, потому что прагматического интереса здесь нет ― это наша позиция, наш выбор. Иногда в тексте эта позиция эксплицитно выражена, и мы хотим ее подчеркнуть, а иногда ее  почти не видно. Но, отвечая на вопрос о том, что такое (академический) феминистский текст, я бы отвечала в духе: это академический текст, написанный по результатам феминистского исследования, которое проведено феминистками и с учетом феминистских принципов. 

Полина: Спасибо большое! Про этику ― супер-важная тема.

Александр Фокин: Я продолжу. Мы со студентами на первых лекциях обычно начинаем с вопроса о том, что такое наука. И я стараюсь вкратце поговорить с ними о том, является ли гуманитарное знание, и в частности история, наукой. И привожу пример одной реальной истории, которая может выглядеть как анекдот. Довольно давно, 12 лет назад к моему бывшему научному руководителю пришел студент и сказал: “Можно я буду у вас писать курсовую работу про Александра I?”. Мой научный руководитель ответил: “Да, конечно, но почему вы из всех правителей выбрали его? Чем вас привлекает именно Александр I?”, на что студент ответил очень занимательно о том, что Александр I ему являлся во сне и с ним разговаривал. На основании этих бесед с Александром I во сне он и хотел писать курсовую. Мы понимаем, что такой курсовой быть не может, невозможно в качестве библиографического списка написать “Беседы с Александром I во сне, 6 января 1999 года”. У нас в голове все равно есть представление о правилах игры, как устроено исследование. Когда я думаю о теоретических и эпистемологических основаниях феминистских и гендерных исследований, этот вопрос меня внутренне волнует ― когда теоретикини говорят о том, что научность, к которой мы привыкли ― это производность определенной идеологической ситуации, и ее надо преодолеть.  Я внутренне (может, из-за непреодоленного внутреннего патриархата во мне) не могу до конца с этим согласиться. У меня внутри есть опыт, который невозможно верифицировать, который невозможно проверить, но на основании этого опыта я буду создавать аналитические тексты и суждения и рассматривать не как публицистику или художественный текст. Есть жанр эссеистики, где создаются тексты, где заранее говорится, что это не объективно, не верифицируемо, не фальсифицируемо. И когда это объявляется научным, я с трудом могу внутренне с этим согласиться.

Воспоминания4. Саша Мороз. 2021

Другой вопрос, который меня в связи с этим волнует ― мы привыкли, что во многих гуманитарных дисциплинах (я с трудом могу представить себе феминистское письмо в квантовой физике или органической химии) есть марксистские социологи или неокантианцы в экономике ― люди, которые задают определенную идеологическую рамку своих взглядов. Когда человек говорит, что он историк-марксист или придерживается в социологии позиции Вебера ― вроде бы у нас никаких вопросов к нему не возникает. Мы можем соглашаться с его основаниями или нет, но считается, что это нормально. Но если человек говорит, что он феминист и хочет, например, заниматься историей или социологией с феминистских позиций, здесь действительно от своих коллег можно ощущать недоверие. Они готовы признать человека марксистом или неокантианцем, если он так заявляет свою позицию. Но при этом они не готовы принять проговоренное феминистское самоопределение. Человек честно в начале работы может написать, что он(а) пишет свою статью, книгу, исследование с точки зрения феминизма ― и это ее сразу выводит за модель.

У меня тоже есть парадокс. Я как историк советского знаю о том, что в Советском Союзе среди исследователей была парадигма классовой борьбы, и куда бы историки, экономисты, социологи не приходили, они везде должны были найти классовую борьбу. Приходят в Древний Восток, Индию, Непал, Кению ― должны найти классовую борьбу. Я опасаюсь, что феминистская оптика может иногда некритически осмысленно работать как такой марксизм. Раньше мы ставили цитаты из Маркса и Энгельса, сейчас будем ставить цитаты из Батлер и Симоны де Бовуар. Просто для того, чтобы определить себя как феминистки ― и везде искать патриархат, дискриминацию, угнетение. Я внутренне ощущаю, что это может быть ловушкой. Я не говорю, что так делать не надо, но, на мой взгляд, в таком моменте может быть опасность: везде искать дискриминацию по гендерному полу. И мы, конечно, ее найдем. Если мы хотим заранее ее найти ― найдем. Хоть чуть-чуть, но, сместив свои взгляды, мы найдем. Я до конца не понимаю, что нам даст феминистское письмо. Это можно считать консервативным взглядом, но нас всегда учили, что нужно писать понятно. Чем меньше человек затрачивает усилий на прочтение статьи, тем лучше. Как я понимаю, в феминистском письме ― наоборот. Чем сложнее я напишу, чем человек больше помучается, тем будет лучше. Внутренне я киваю на свой внутренний патриархат, но у меня сложное отношение к феминистскому письму.

Полина: Я наконец поняла, зачем можно предупреждать, что письмо феминистское ― чтобы читатель сразу понял, о чем идет речь. Если поставить в один ряд с марксизмом и неокантианством, то это просто суперски работает. Спасибо за это.

Александр: Я со своими студентами говорю о том, что если они позиционируют себя как феминисты, это не проблема. Просто вы честно предупредите в начале: я феминист и пишу как феминист.

Ася: А звездочки не надо нашивать?

Татьяна Крихтова: У меня совершенно другая плоскость. Я хотела поговорить не о том, как мы пишем наши тексты, а о том, что происходит с ними после. К теме семинара я вспомнила историю, что произошла со мной недавно. К одному очень важному для меня тексту пришла рецензия, в которой рецензент назвал меня словом “барышня”. Причем это было в контексте “барышня старательная и образованная”, но меня это очень сильно обидело, даже больше, чем все остальное, что он сказал про мой текст. Когда я попыталась поговорить об этом с коллегами, я услышала: “Если называют автора текста “мужиком”, он же не обижается”. Но я плохо себе представляю рецензию на текст, где автора называют “мужиком”. Скорее всего, его будут называть “автором текста”. 

Мне кажется, что жанр академических рецензий достаточно странный. Во многих университетах есть курсы, на которых учат писать тексты, но нас почти нигде не учат писать рецензии на другие тексты и даже на свои. И технически то, как пишутся рецензии, очень часто ведет к тому, что люди начинают проявлять свою власть и силу. 

Одно дело, когда рецензия сама в виде текста, а другое ― рецензирование в word в виде примечаний, которые, мне кажется, провоцируют рецензента хамить, писать короткими хлесткими фразами, даже если с человеком у вас хорошие отношения и при встрече он будет очень мил. Часто в текстах все выглядит пассивно-агрессивно. С одной стороны, это происходит, потому что есть такая возможность. С другой, вы тому же человеку дали текст, дали техническое средство ― и он пытается воспользоваться им до конца. Он хочет откомментировать все: “здесь не так”, “здесь поправить”, “тут сноску”. Использует восклицательные знаки, смайлики. Воодушевление возможностями ведет к непониманию. Естественно, не всегда те, кто это делают ― носители маскулинных идей. Скорее всего, если спросить этих людей, то они окажутся женщинами, многие из которых поддерживают феминизм. Из-за возрастного разрыва ли или по другим причинам ― нет стандарта, что можно, а что нет писать в рецензиях. Может быть, стоит начать говорить об этом и учиться этому. За время моего обучения студенты только один раз писали рецензии на тексты друг друга, но потом это никак не обсуждалось: какие рецензии были хорошими, а какие ― плохими. 

Мне кажется, что, возможно, стоит уделить этому внимание, как теме для следующих семинаров. Например, запрету критиковать без использования примеров, обращению к личности автора и т.д. 

Полина: Спасибо большое и классный тезис о том, что мы воспринимаем друг друга как peers. Тоже наследие классического научного штиля, кстати ― вопрос о том, кто мы друг другу как исследователи, авторы и авторки. 

Анастасия Головнева: Я очень счастлива, что есть этот семинар. Я подумаю вслух о том, что мне интересно в этой теме, и что я нашла в текстах для себя. Я скажу честно, что литературное креативное письмо для меня гораздо более интересно, чем научное. Я пришла на этот семинар не с задачей сделать научное письмо феминистским, а напомнить себе, что академическому письму есть чему поучиться у фикшн. Это та часть, которую часто забывают на курсах академического письма, в т.ч. феминистского: феминистские принципы письма были в авангарде не у этнографов, а гораздо раньше. Это был набор фикшн-техник и способов осмысления литературы и письма. Тут я не соглашусь, что эпистемология первична, а форма текста ― вторична. Мне кажется, что форма текста ― это не контейнер или этикетка, которую мы приклеиваем. Эпистемология фундаментальным образом фильтрует опыт чтения и написания текста в том числе и по феминистским вопросам. Я думала, что меня привлекает в феминистском письме? В основном это те тексты, которые обычно смешивают фикшн и нон-фикшн, исследование и литературную форму, но так, чтобы делать видимыми границы и не обманывать читательницу. Есть множество техник, которые этнографини и этнографы одалживали у писательниц постоянно, и они стали частью нормальной науки во многих журналах. Например, виньетки ― это штука не удивит рецензента, но она адекватно вписывается во многие феминистские стандарты. Зависит от того, как ее используют, конечно. Или диалоги вместо цитат. Нарративное письмо, автоэтнография ― эти форматы и техники не изобретались этнографами или социальными учеными, а, скорее, находились всегда в диалоге с литературой. И это меня привлекает. 

Меньше множества. Саша Мороз. 2020

Здорово, что в тех текстах, что мы сегодня прочитали, обозначаются принципы феминистского письма: рефлексивность, критика голоса (что часто забывают многие писатели, как академические, так и нет, и романтизируют идею голоса). В текстах, которые мы читали сегодня, было здорово обозначено, что голос ― это двойственная и сложная идея, концепция или даже техника написания текста, которая не всегда работает на то, чтобы упразднить идею разделения на исследователя и исследуемого, иногда она, наоборот, преувеличивает эту дихотомию и романтизирует ее. Когда я читала тексты, у меня было послевкусие: я не совсем согласна с разделением на конвенциональное письмо и экспериментальное. 

Очень часто феминистских писательниц, в том числе и академических, помещают в категорию экспериментального письма. Сама по себе категория эксперимента ― классная и очень подрывная, но часто это самоисполняющееся пророчество, в котором, описывая себя как экспериментальную писательницу, мы себя помещаем на периферию и определяем себя через сопротивление чему-то (только не всегда понятно ― чему).

Разные журналы и традиции определяют академическое письмо по-разному. У нас есть стандартное представление о конвенции: что мы пишем во введении, что в главной части, потом приступаем к секции с методами. Но как только мы начинаем писать для других аудиторий ― не для социологов ― конвенция может принимать другие формы. И тут мне было бы интересно подумать в направлении: что мы можем предложить вместо дихотомии “конвенция ― эксперимент”. Есть ли что-то между? Всегда ли конвенция ― это одно и то же? Боремся ли мы против одной конвенции или они разные? Тут нужно быть очень конкретными, чтобы понимать, что из конвенций патриархально, что про нормальную науку, что ― про неолиберализм и т.д. Мне не кажется, что феминистское письмо против объективности и рациональности ― это нормальные части и феминистского письма. Донна Харауэй не боролась против объективности, а переопределяла ее. Здорово переопределять, пластично переформулировать, перепаковывать, а не избавляться от того, что может оказаться призраком, но не конкретным врагом. 

Я заинтересовалась этой темой года два назад, в личном опыте письма. Поучаствовала сначала в академическом курсе, который назывался Blurred genres, и там скорее было про то, как этнографы 20-ых, 30-ых и далее работали с разными формами: фильмография, экспериментальное письмо ― и как сложно было потом вписаться в канон. Если женщина выбирала альтернативный формат, где литература смешивалась с исследованием, то их обычно выносили на периферию науки, и очень тяжело было получать позиции. Это был интересный опыт, но он был про академическое письмо, а феминистское письмо мне открылось потом с литературным курсом write like a grrrl. Это не реклама, а замечание о том, что нам, социальным исследователям и исследовательницам, нужно учиться писать вне маленького вакуума академического письма, задавать вопросы: кто такая нарративная персона? Почему наше введение выглядит именно таким образом? Это создает возможность продуцировать феминистское знание по-другому, выводить его за пределы маленькой аудитории. Это может создать проблемы для карьеры, но дать возможности для феминистского коммитмента. Я бы скорее шла в этом направлении, а не задавала вопрос об академическом письме как отделенном от всех остальных форм письма. 

Полина: Круто, спасибо! Важный ход к фикшн и нон-фикшн, тем более мы начали с того, что смотреть нужно шире, чем на текст и исследование. А сейчас выясняется, что еще шире ― на другие тексты. Это два разных хода. А еще, Настя, отдельное спасибо за вопрос о том, надо ли нам представлять феминистский подход как экспериментальный, в чем наша ставка? Я бы продолжила: если мы хотим бороться за объективность, право быть вписанным в научный контекст, не противоречит ли это, наоборот, тому, чтобы экспериментировать с другими жанрами? Это разные ставки или это одна ставка? Кажется, это все болезненные вопросы, они задевают за живое в практике, и тут хочется обратиться к конкретным сюжетам.

Есть ли ответные реплики?

17:45:30 From Daria Skibo : простите, я бегу по улице и слушаю вас как подкаст) не знаю, у меня общее ощущение, что в этом чате у феминизма разные определения

17:47:35 From Polina Kolozaridi : определения разные, безусловно, но хочется в узусе пока понять, как они к теме вообще приходят, скорее чем определить твёрдо

17:48:06 From Polina Kolozaridi : то есть, мне кажется, на уровне отдельных текстов мы скорее согласимся, а тут есть шанс удивиться «ого, какой феминизм у собеседницы другой»

17:49:12 From Daria Skibo : да + я вижу разницу между феминизмом как идеологией / основой активизма и феминистской критикой как частью оптики / метода

17:54:58 From Polina Kolozaridi : Даша, а в контексте письма ты находишь что более продуктивным: феминизм как идеологию и активизм или часть метода?

18:03:07 From Daria Skibo : у меня не было опыта специального феминистского письма, но очень круто то, что Настя рассказала 

18:03:44 From Daria Skibo : как часть метода я его, по крайней мере, понимаю и, наверное, использую. сколько во мне идеологии — каждый раз пытаюсь думать.

18:06:14 From Ирина : переопределять объективность ― вот частичный ответ

18:07:14 From Ирина : скорее, мы с ними вместе это находим?

18:16:55 From Ирина : как говорится, feminism is for everyone

Дарья: Я выскажусь. Мы все пошли в разные стороны, но очень интересные. Поддержу Дашу Скибо, которая в чате начала высказываться о том, что у нас разные понимания феминизма. Если мы будем углубляться в то, как мы это понимаем, то мы совсем далеко уйдем. Думаю, нужно пояснить, что такое феминистский standpoint, что такое феминистская позиция. Это не тогда, когда идешь в поле с готовым ответом. Было бы легко прийти, и, не проводя исследование, сказать: “Во всем виноват патриархат!”. А еще лучше ― капитализм или сила притяжения, и на этом завершить наше исследование. Но феминистская позиция заключается в другом. Если понимать standpoint в том смысле, в котором его понимает Дороти Смит, то мы рисуем людям карту, в которой указываем те структурные обстоятельства, в которых они находятся. Люди ― эксперты в своих жизнях, они понимают, как это устроено, но они не всегда видят те структуры, в которые они вписаны и те позиции, которые у них присутствуют, какими процессами они обусловлены. Описание структур, предоставление людям простой и понятной карты, на которой отмечено “Вы здесь, а вокруг так”, “ваше напряжение связано с этим и этим, а здесь потенциальные точки конфликта, разрыва коммуникации”. В этом заключается позиция исследователей/ниц, готовых идти на диалог и предоставлять людям знание, которое они об этих людях же и получают. В форме диалога. Этика заботы ― это не совсем то же самое, что получение этического разрешения. Это принцип необязательный, принцип диалога, равенства. Если я провожу исследования, связанные с выкидышами, мертворождением, с насилием ― я могу поделиться своей историей и рассказать свой опыт, вовлечься. Я могу оказать поддержку и могу показать тексты своим информанткам и участницам проекта. Это практики, которые, казалось бы, не обязательны, но говорят о нашей этической позиции. 

Мне кажется, здесь важно понимать, что мы не идем в поле с готовым ответом и с желанием найти ему подтверждение. Мы ставим точно такие же исследовательские вопросы и ищем на них ответы. То, как мы выстраиваем отношения ― важно. И важно, что мы производим это знание не только в коммуникации с нашими информантами и нашим полем, но и в коммуникации друг с другом.

Как мы себя чувствуем? Мы находимся в условиях неолиберальной академической гонки, в которой сложно построить исследовательский проект, который был бы основан на феминистских принципах и поддерживал равенство участников, был бы лишен когнитивной эксплуатации, заботился о нашем благополучии, о том, насколько полно мы проживаем жизнь и равноценно включаемся в работу вне зависимости от того, профессоры мы или студентки. Это все важно и потом отражается на текстах. Принцип равного вклада в тексты, в исследования, принцип поддержания диалога с информантками, без попыток сбежать и прикрыться. И постоянная рефлексия ― а не слишком ли я вмешиваюсь в их жизнь, не проявляю ли я власть относительно информанток или своих коллег, действительно ли в статье или публикации звучат наши голоса?

Статья, о которой говорила Ася, посвящена изучению практик внутри медицинской организации ― мы, будучи феминистскими социологами, поняли, что для нас очень важно написать, что мы разные. У нас есть “Я”, у нас есть “Мы”, у нас есть некоторая академическая история, например, звучит “я, Даша”, “я, Ася”, “я, Анна” или “мы, коллектив”, или некоторая бессубъектная формулировка, которую мы привыкли использовать. Это все важно для феминистского текста. 


  Серия “Личные дела”. Саша Мороз. 2020

Я бы хотела добавить про объективность. Мы довольно часто приходим к тому, что объективность ― это миф. Что такое объективность? Если мы сами ― инструменты исследования, если мы пропускаем все через собственную рефлексию, то, как мы входим в поле, как мы себя там позиционируем, как задаем вопросы, как люди нам на это отвечают, как мы составляем дизайн нашего исследования, как мы дальше все это анализируем и описываем ― что здесь объективность? Можем ли мы говорить про объективность не только феминистских исследований, но и исследований вообще (качественных или количественных) ― где эти критерии? Я не уверена, что мы должны бороться за объективность, как некоторый показатель хорошего исследования.  

Эпистемология важна. Если фем-текст пишет не феминистка, является ли он аутентичным, а не коммерческим красиво сделанным продуктом? Можно ли на него полагаться? Это вопрос.

Александр: Под конец еще возникла мысль насчет моды ― можно ли натренировать нейросети писать феминистские тексты? Может ли нейросеть быть феминистской?

У меня маленький вопрос. Вы говорите, что, с одной стороны, мы не находим заданных критериев, но, с другой стороны, что вы показываете в поле своим объектам исследования схемы, в которых они находятся. Получается, что мы все равно туда уже приходим с какой-то схемой в голове и размещаем в этой схеме людей, показывая то, что они сами не видят, но то, как мы, внешние наблюдатели, их располагаем их в какой-то модели.

Дарья: Нет, это как раз результат исследования. У нас есть исследовательский вопрос: мы изучаем коммуникацию в медицинской организации. Вот мы туда приходим и обнаруживаем какие-то процессы. Потом мы готовы рассказать об этих процессах и поделиться ими с нашими информантами. По идее, это не то чтобы обязательно. Как правило, адресатами нашего письма и рассказов является академическое сообщество. Когда мы подключаем информантов, это оказывается иногда сложной историей. Иногда конфликтной. Это очень тяжело, особенно если ты являешься феминисткой или левым исследователем, который очень чувствителен к вопросам власти. Это бывает очень больно ― чувство власти, которое ты проявляешь, рассказывая людям про то, как ты видишь их позиции. Такие трудные шаги тоже характеризуют феминистское исследование. 

Полина: У меня вопрос к Дарье. Мы же не можем не проявлять власть. Что значит: проявляю ли я власть? Если я иду что-то изучать или исследовать, я же по определению проявляю власть.
Дарья: Поэтому я в начале сказала, что это теоретический принцип, который оказывается сложно осуществимым на практике. Когда мы стараемся нивелировать отношения власти, они все равно остаются, так или иначе. Когда мы дистанцируемся от тех людей, которых исследуем, мы их объективируем и потом с ними работаем, переходим во властную позицию. Но попытка их вовлечь и учесть мнение никогда не может быть окончена, это вектор, к которому феминистское исследование стремится.

Ирина: Но мы не можем говорить, что феминистское исследование или письмо нивелируют власть или ставят такую цель. Мне кажется, что в применении к феминистскому письму мы показываем это, мы рефлексируем это, делаем видимым, проговариваем: где автор, какой автор, каким он был и ходил в поле. Мы проговариваем сам процесс письма, говорим ― где авторский голос, и где ― нет. Говорим, где авторские голоса не согласны друг с другом, а где комментарий информанта, где и как они участвовали в письме (или не участвовали), или проговариваем, что мы не ходили к ним и не спрашивали их мнения. И даже проговариваем свои ограничения. В одной из работ я встречала такие слова авторов: “Мы понимаем, что не до конца освоили такие-то принципы. Мы не воплощаем на письме принципы феминистской эпистемологии и, возможно, мы своим письмом в том числе вносим вклад в поддержание маскулинного характера науки, но мы частично пытаемся это делать, совершаем попытку и, наверное, она не до конца успешна…” ― мне кажется, что это не про большие цели, а про маленькие локальные действия, про конкретные практики и про внесение обычно скрытых исследовательских техник, которые на письме становятся более гладкими, четкими, строгими. Как будто у нас сначала была теория, а потом мы пошли в поле, все собрали, обработали, теперь у нас все по полочкам разложилось, и мы получили хороший опыт. А мы сразу говорим, что можем начать неясно с чего.  Когда мы делаем видимым, как мы сделали текст, где срастили, а где не получилось срастить. Где мы засомневались, где мы вообще не уверены, где наша личная позиция, а где мы придерживаемся конвенциональной точки зрения. Для меня это звучит как максимальная рефлексивность.

Анастасия: Мне кажется, Ира дала здоровский пример ― статью про бриколаж. Для академического письма всегда здорово видеть разные попытки переопределить, апроприировать или изобрести какие-то форматы или формы: игра со шрифтами, форматами, вопросами. Мы видим в тексте, что коллективность достигаема, но она всегда связана со внутренним напряжением, и две авторки текста, возможно, не во всем соглашаются ― у них очень разные траектории академические и жизненные. Они играют в игру: где и чей голос как и какой эффект производит? Мне кажется, это очень хороший выбор для того, чтобы увидеть коллективность. Феминистское письмо во многом про коллективность.

Я согласна с Дашей, что мы не выбрасываем эпистемологии, и явно никакая форма письма не сделает исследование феминистским, но тут важно помнить, что то, что мы называем формой, ― это не написать красиво и впечатляюще. Форма ― это (для писательниц и для нас) research design. Очень продуманная серьезная штука, которая отрефлексирована со всех позиций у феминистской писательницы. Это не про добавление красоты и эстетики, а про то, как исследование, жизни и опыты разных людей перевести в форму текста. Как мы знаем, текст ― это власть и насилие, но в то же время и удовольствие. Мы испытываем удовольствие от чтения, мы испытываем неудобства от чтения, и все эти опыты должны оставаться в феминистском письме однозначно. Это не про то, чтобы сделать текст сложным. Это вторая поляризация: что такое сложный? Сложный для кого? Надо оставлять разнообразие опытов чтения и думать, что чтение делает с человеком ― это вопрос к семинару о письме. Соединять письмо и исследование нелегко, иногда между ними есть точки напряжения, пустоты. Вроде бы исследование было феминистским, а тут что-то с письмом не складывается, и получается элитарная статья для маленькой группы, не accountable по отношению к людям, с которыми мы делали исследование. Нельзя сделать идеальный феминистский текст. Я себя часто спрашивала “достаточно ли твой текст феминистский?” ― и всегда проваливала этот вопрос. Тут нет стандартов ― бери и делай, а потом обсуждай это со своими классными феминистскими и нефеминистскими коллегами. Но делание ― важная часть процесса.

Ася: Это уже неактуально, но к первой реплике Александра я хочу добавить то, что свяжет ее с первым высказыванием Анастасии ― некоторая поляризация позиций относительно того, как мы можем воспринимать академический текст. Александр предложил нам ставить маркер: “attention”, “alert”, “опасность” ― “это феминистский текст!”. Настя говорила, наоборот, что мы сами себя экзотизируем, когда говорим, что он необычный, что он должен проблематизировать язык и форму. Я, обсуждая, во многом следовала логике текстов, которые были предложены, потому что там везде было про otherness и otherwise. Но мне кажется, что это выстроилось в интересный континуум: а что нам делать с феминистским текстами? Нам нужно ярко в публичном пространстве позиционировать себя или использовать тактику незаметного включения в академическое пространство? Если только мы считаем эти тексты феминистскими, то остальными они не узнаются как поломанные, не такие или другие. Но хорошо, если на наш взгляд они какие-то принципы реализуют.

Полина: Спасибо большое за вброс, мне кажется важно, что такие тексты тоже могут институционализироваться и выглядеть точно также, как тексты, которые мы сегодня называем “маскулинными” ― структурными, жесткими и т.д. Хочет ли этого кто-то или нет ― важный вопрос, на который ни один из текстов, которые мы читали, не ответил. Может, есть у нас сейчас идеи. 

Дарья: У меня есть соображение. Вспомнила, что мы в связи с последней публикацией обсуждали одну из статей, которая исследовала разные журналы феминистской исследовательской направленности. Там оказалось, что попытка определить stand-point, нашу позицию, не всегда проблематизируется в феминистских текстах. В значительном количестве исследований, хотя мы и говорим, что нет определенного феминистского метода, это качественная социология или дискурс-анализ, который проблематизирует отношения власти, неравенства, исследует уязвимые группы. Я продолжу асину мысль, что маркирование какого-то текста как феминистского или нефеминистского не играет большой роли. Я вспоминаю свои тексты, которые были сделаны в соответствии с феминистскими принципами заботы (я их показывала информантам перед тем, как публиковать, вовлекала их в процесс, постоянно описывала свои рефлексии относительно властных позиций), тем не менее ― я сама про себя не думала, что это был феминистский процесс. Наверное, мы не должны формировать под себя загончик и говорить, что мы феминистки и пишем для феминисток. С другой стороны, если мы сами будем стараться отгородиться от этого термина и говорить о том, что нет, мы просто работаем на общечеловеческих началах, то это будет, возможно, маргинализировать такой тип исследований и этики еще больше. Так что это очень серьезный вопрос. Для меня он еще связан с темой, которую я подняла ― неолиберальная академия, внутри которой мы все находимся в ситуации гонки. Настя говорила про волю к экспериментам, к тексту, к диалоговым формам, поэмам. Я продолжаю ряд к виньеткам и тому, чтобы говорить с информантом, но, тем не менее, мы понимаем, что есть публикационные активности, есть руководители, требования, надбавки, критерии, отчеты по грантам, для которых важно публиковаться так и в такой форме. И это не всегда феминистский журнал Q1 c экспериментальным форматом письма. Скорее всего, это журнал Q1, у которого есть abstract, key-words, а первый автор ― профессор, который возглавляет твою кафедру. Я фантазирую, но мы все эту сторону академической жизни более или менее знаем. Возможно ли производство феминистского знания и текстов в нефеминистских условиях, более того, очень конкурентных условиях, с очень жесткими, требовательными и дисциплинирующими практиками ― это тоже большой вопрос. Готовы ли мы это делать и оставаться на маргинальных позициях, не получая каких-то ресурсов, борясь за идею. Или нам эти “желтые звезды” срезать? Можно балансировать на грани. Насколько важно называть себя феминистским исследователем ― это вопрос позиции.

Ирина: Это важный разговор про загончики и разграничения. Классификация и производство дихотомий, о которых мы говорили. Феминистское письмо предполагает, что мы делаем такие дихотомии более не релевантными. Мы стремимся к тому, чтобы нивелировать жесткие разграничения, потому что одна сторона дихотомии будет более привилегированной, ценной, уважаемой, будет иметь больший вес по отношению к другой. Мы стремимся другим образом письма (и мы ищем этот образ письма) сделать дихотомии более неважными. Разбить их и создать множественность, большое разнообразие, многоголосие, diversity в самом насыщенном, богатом выражении, как я это понимаю.

Неправильно будет говорить, что мы не хотим больше классического и строгого письма. Наверное, мы не хотим, чтобы оно выступало приоритетным стандартом, по которому будут судить остальное письмо. Наверное, мы хотим разнообразия стандартов, возможности более свободного и творческого выражения. 

Разбить доминирование одного стандарта письма, которое в том числе поддерживает существующая система академических институтов: система финансирования, система промоушен, система позиций в академии. Мне кажется, с одной стороны, нужно говорить, что существует феминистское письмо как что-то особенное, какие-то принципы и техники, которое оно может предложить. Это то, что отличается, имеет отдельный message и ценность. С другой стороны, не нужно жестко противопоставлять и уходить в гетто: тут мы экспериментируем, пишем феминистское письмо. Не надо определять себя через оппозицию. Феминистский подход будет определять себя через присоединение, связь, взаимодействие. Мне нравится пример дихотомии субъекта и объекта познания ― это применимо и к другим дихотомиям. Мы перестали говорить об информантах как об объектах исследования, мы говорим о них как об участниках исследования. Но мы предполагаем, что как исследователи, мы приходим и что-то узнаем, а потом то, что узнали, мы излагаем. Феминистский подход предполагает, что я в данном случае являюсь и исследуемым, и исследователем. Я во взаимодействии с этими людьми, книгами и сама меняюсь, узнаю себя, и они узнают меня, и мы все вместе узнаем друг друга ― и из этого еще что-то возникает. Не только текст, но и много разных других эффектов. Я пишу не только, когда я пишу, но и когда разговариваю с этими людьми, делаю заметки, когда читаю. Эти процессы противопоставлены условно, но на деле они смешаны и где-то слиты. Пока я много не прочитала, я и написать не могу. Мне нравятся эти моменты в феминистском письме, которые позволяют сделать академический текст более гибким, а границы ― подвижными. И исследование становится подвижным, и я, как исследователь. Сама идея жестких границ, противопоставлений преодолевается феминистским подходом. Из этого я для себя делаю вывод, что мы с вами начинаем такие разговоры к тому, чтобы продолжить, чтобы способствовать проникновению этих практик (разговору о них, деланию их) в общие стандарты научного письма. Не оставлять их в маленьких и изолированных группах. Feminism for everyone, как я написала, и феминистское письмо для всех. Я вижу очень большой потенциал его применения, и не только по отношению к исследованию, которое определяет себя как феминистское ― вообще к исследовательским практикам в социальных науках.

Полина: У нас наметилось две контр-позиции. Одна за то, чтобы революционизировать и смотреть на феминизм как на навсегда-подрыв. Понятная история с такими штуками: мы либо внедряем их внутрь практики и говорим, что теперь у нас есть принципы, и все должны делать так. Мы это внедряем в институт: надо заботиться и делать так, так и так. Если мы внедряем, это будет носить императивный характер. С другой стороны, есть стратегия, про которую говорит Настя, как я поняла: мы оставляем это в подвешенным состоянием между маргиналией и институциональностью, не привязывая жестко к академии, оставляя возможность реализации в письме ― этим самым сохраняем подрывной характер, который может быть везде. Но мы совсем много феминизмов набрали, поэтому я хочу рассказать историю про правки, которые были, когда мы писали статью с коллегами про наше исследование. Меня очень зацепило то, что сказала Ира, и я хочу поделиться своей историей. Мы честно написали в тексте, что исследование качественное и с выборкой были элементы волюнтаризма. А редакторы ― разные люди ― говорят: “Нет, сделайте нормально”. И дальше передо мной стоит дилемма: быть честной до конца или объяснить. Апостериори я могу это объяснить, действительно, мы от первого отталкивались ― шли-шли-шли в город. Но это не вопрос феминистской оптики и тщательной документации. Вернее, это вопрос просто документации (я это беру из современного искусства скорее, чем из науки) ― просто документирую каждый свой шаг. Тогда читателю будет понятно, с чем он имеет дело. С другой стороны, это практика некоторой научно-исследовательской честности: если человек захочет сделать что-то подобное, пойти моим путем и соотноситься с тем, с чем я соотносилась ― будет возможность это сделать. Здесь мне близко то, что говорила Таня. Это вопрос того, как я отношусь к своему читателю, в каких мы с ним отношениях. Я хочу, чтобы мы с читателем были в отношениях честности, чтобы это не переходило в проговаривающую все подряд откровенность. Зачем человека грузить тем, что не относится к делу? Но в том, что мне кажется (и здесь я понимаю ограничения “кажется”) может помочь понять, что имеется в виду и как это происходило у меня и у моих товарищей ― я стараюсь сделать текст максимально открытым и прозрачным. Я честно не понимаю, где здесь феминизм. Эти принципы важны. Хочется исключить то, чтобы я к кому-то или кто-то ко мне обращался “барышня”, но это кажется элементом того, чтобы не относится к собеседнику как к потенциальному врагу, оппоненту, конкуренту по Q1 или кому-то еще. Избегать этого, презумпция доверия. Хорошо бы это было в любых текстах ― феминистских или нет. Не понимаю, при чем тут феминизм, но может это и хорошо.

Алина Контарева: Откровенно скажу, что с фем-письмом я столкнулась совсем недавно. Мы писали текст с Машей Годованной по поводу ее исследования про арт-практики, квир-исследование и квир-эпистемологию, и как вообще можно об этом писать и выстраивать исследование в этой парадигме. Также я интересуюсь развитием качественной методологии: новыми тенденциями и происходящим, в т.ч. с академическим письмом. Мы сейчас готовим к публикации книжку про качественные методы в области науки, технологии и инноваций. Там Полина и Настя участвуют в качестве авторок нашей книги-сборника. У меня вопрос прагматичный. У меня есть личная позиция, в которой я разделяю феминистскую повестку. Но дисциплинарно, как человек в академии, я работаю в дисциплине, которая: 

  1. имеет очень позитивистское отношением к науке;
  2. опирается преимущественно на количественную методологию;
  3. дискурс male-dominance. 

Male-dominated дисциплина. Я изучаю рынок, конкуренцию между платформенными компаниями и интернет-фирмы. Такая среда: менеджмент, управление инновациями и экономика. Мой вопрос: есть ли какая-то надежда протащить повестку и сделать это супер-позитивистское мужское поле более отзывчивым, несколько изменить те standpoints, на котором такая наука делается, потому что она не соответствует моим представлениям как равноправному члену коллектива, участнице. Я не разделяю полностью таких позиций и не хочу, чтобы так было. Учитывая, что институционально тут огромное количество сложностей. Когда я пишу, то вместо “в моем тексте” я говорю “в моем нарративе будет такая-то структура” ― мне научный руководитель все перечеркивает и говорит “какой нарратив? Ты о чем?”. Структура текста состоит из введения, заключения и пр. Есть ли надежда, что есть тылы, которые мы можем использовать в определенных областях? Или, действительно, мы начинаем с того, что фем-текст неотделим от повестки и research-design ― как мы вообще простраиваем текст? И если бы ты действительно разделяла это, то не пошла бы рынок изучать, ставила бы вопросы иначе. Насколько тут возможен компромисс?

Полина: Вау, это супер-важно. Слушая Алину, я поняла, что дальше нам нужна конкретика, потому что разные поля по-разному чувствительны к сюжетам с феминизмом. Одно дело, когда мы говорим о полях, где тема с феминистским письмом уже давно работает, а другое дело ― когда мы выходим в открытое поле.

Мы подвесили кучу вопросов, предлагаю потом еще раз встретиться по поводу созданного после встречи текста, обсудить и сделать наши тезисы частью институциональных изменений, активистской повестки и своих феминистских текстов. Прощаемся в синхроне, но не в теме, которую мы только открываем.

Дарья: Большое спасибо! Мне кажется, хорошо перекликались комментарии Полины и Алины, потому что и у меня возникал в какой-то момент вопрос о том, почему такое письмо и исследование феминистское. Человеческое, “гуманистское” ― ведь это должна быть всем понятная практика. Но здесь я вспоминаю, что я еще и социолог молодежи, и знаю, что все начинается с подрывного, революционного, которое постепенно выходит в масс-медиа, и вот  мы уже спрашиваем: “Ну и что? Ну, ирокезы, пирсинг в носу и розовые колготки. Что такого? У меня у самой пять штук”. Также и с феминистскими принципами исследования ― где-то они стали мейнстримными, привычными. С другой стороны, Алина говорит: если так, то как здесь эту дорогу прокладывать? И будто мы на пересечении и задаемся вопросами: а что тут такого? Но если “что такого”, то как тогда это сделать? И это очень интересный итог дискуссии. Вопросов больше, но они хорошие.

Анастасия: Маленькая заметка про неолиберальную гонку и расшифровки ― давайте делать сборник и что-то публикуемое. Это поможет нормализировать феминистское письмо, и, может быть, мы что-то получим от этого (свои резюме тоже делать надо). Может быть, стоит подумать над считываемым форматом.

Ирина: Было много реплик, на которые мы бы хотели откликнуться, но просто не успеваем этого сделать. Думаю, можно написать что-то, даже короткое, в формате высказывания. А мы что-то из этого придумаем. Спасибо огромное всем!

Расшифровка: Наташа Винокурова
Редактура: Лиза Канатова
Благодарим Сашу Мороз за предоставленные работы (inst FB художницы)

Извивы феминистского литературоведения (материалы к спецкурсу) Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

О. Ю. Анцыферова

ИЗВИВЫ ФЕМИНИСТСКОГО ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЯ1 (Материалы к спецкурсу)

Сейчас уже невозможно представить полную картину современной научной мысли без учета феминизма. Его изучение необходимо еще и потому, что феминистская парадигма неизбежно приводит нас к осмыслению ключевых для современного научного знания проблем (изгнанничество, молчание, статус тела, природа желания и т. д.). Современному литературоведу невозможно рассматривать творчество женщин-писательниц без знания того, что и как написано о них в феминистской литературной критике. Одной из острых и ключевых проблем современной науки о литературе стал вопрос о «женском письме» и «женском чтении».

Феминистская литературная критика уже рассматривалась в исследованиях отечественных ученых. Наиболее значительные работы И. Ильина [5] и И. Жеребкиной [3] носят характер аналитических обзоров и могут расцениваться как начальный этап освоения феминистской литературоведческой мысли. Этот, несомненно, перспективный процесс связан с немалыми сложностями. Одним из основных источников трудностей становится множественность и многосоставность самого понятия «феминизм». Любая попытка классификации ведет к дробности и нескончаемости предлагаемых перспектив. Принципиальная методологическая расплывчатость многих феминистских работ также не облегчает задачу исследователя (по известному высказыванию, «феминизм — это не методология, а идеология»).

Нельзя забывать и об исторически обусловленной незрелости отечественной феминистской мысли, о которой пишут Е. Здравомыслова и Е. Темкина: «Критика рационального маскулинного субъекта предполагает развитую теорию субъекта, которая имеет несколько традиций: либеральную, критической теории и психоанализа. Поскольку все эти подходы были табуированы в догматическом марксизме, невозможна была и их критика, характерная для феминистской гносеологии и западного женского движения» [4]. Еще одним объективным препятствием на пути освоения западной феминистской мысли становится форма, в которой репрезентируются ее первоисточники в отечественной культуре: любого человека, не лишенного филологического чутья, не может не удручать ужасное качество переводов работ Рози Брайдотти, Люс Иригарэ, белл хукс, Г айатри Чакраворти Спивак, Анетт Колодны и других [2] — переводов, подчас представляющих бездумное калькирование иностранных текстов. Достаточно только вспомнить пресловутый «феминистский литературный критицизм» — выражение, запущенное в обиход современными отечественными теоретиками феминистской мысли. Слово «критицизм» в русском языке употребляется в двух значениях: 1) «критическое отношение к чему-нибудь», 2) «критическая философия — название, которое Кант дал своей философии, считая основной своей целью критику познавательной способности человека» [7, с. 320]. Представляется, что ряд отечественных теоретиков, используя выражение «феминистский литературный критицизм», явно имеют в виду что-то более вразумительное, нежели «феминистское литературное критическое отношение к чему-нибудь» или «феминистская литературная критическая философия Канта» (?!). Осмелюсь

1 Данные заметки основаны на опыте преподавания феминистской литературной теории в Ивановском государственном университете как части спецкурса по современному зарубежному литературоведению. Отбор имен и форма их репрезентации в тексте (прямое цитирование, адаптированный пересказ или краткое реферирование) отражают представления автора статьи (профессора кафедры зарубежной литературы) об оптимальных для данного времени, места и адресата (студент-филолог) объеме и степени доступности феминистских литературоведческих теорий.

даже предположить, что они имеют в виду «феминистскую литературную критику» или «феминистскую литературную теорию». Зачем же «обогащать» русский язык ненужными кальками (в данном случае — английского слова criticism), если в нашем языке уже есть подходящие термины? Подобные случаи тем более обидны, что они препятствуют пониманию, а значит, усвоению авторитетных феминистских трудов. Порою нельзя понять, чем порождаются смысловые тупики, — стилистической неряшливостью и устрашающе небрежным отношением к языку переводчиков или принципиальной разрозненностью мысли оригинала.

Однако совершенно очевидно, что феминистские подходы в литературоведении, при всей их разрозненности и кажущейся непоследовательности, оказываются в ряде случаев весьма плодотворными — если не с точки зрения традиционного литературоведческого анализа, то в эвристическом отношении. Скажем, современному литературоведу нельзя не знать работу французского философа и писательницы Симоны де Бовуар «Второй пол» (1949). Как и многие писательницы, ставшие ныне культовыми фигурами феминизма (достаточно вспомнить Вирджинию Вулф или Кейт Шопен), Симона де Бовуар не обозначала свою позицию как чисто женскую или феминистскую. Она называла себя экзистенциалисткой. Так, пытаясь объяснить происхождение сексизма, де Бовуар связывает его не с женской сущностью, но обусловливает его особенностями женского существования (понятие существования в экзистенциалистской парадигме противостоит понятию сущности, с ним связано радикальное отсутствие предзаданности в любом из состояний действительности) [2, с. 181]. Де Бовуар обращает внимание на тот факт, что женская экзистенциальная ситуация радикально отличается от мужской, а статус женского в ней всегда оценивался бинарным образом: либо по отношению к нему осуществляется функция крайнего отрицания, либо ему придаются черты недосягаемой ценности (вспомним — «святая» и «блудница», «ангел» и «демон»). Эту двойственную традицию де Бовуар объясняет с помощью концепции «другого». «“Другой” в экзистенциализме — это всегда тот, кто угрожает моему “я” и “моей” идентичности, поэтому по отношению к “нему” возможна только бинарная позиция: либо я признаю его и, в таком случае, восхваляю, либо же “я” подавляю “его” и в таком случае отрицаю» [2, с. 184]. Без этих рассуждений де Бовуар невозможно понять остро стоящую ныне в литературе и культуре проблему женской репрезентации и саморепрезентации, которая, если иметь в виду литературоведение, в конце 70-х — начале 80-х гг. ХХ века оформляется в проблему женского авторства и текста. В наше время не меньшее значение обретает и высказанный в конце сороковых тезис о том, что «женщиной не рождаются, а скорее становятся»: Симона де Бовуар, как и современные теоретики гендера,

рассматривала женское не столько как биологическую предопределенность, сколько как социальную роль, навязываемую человеку обществом.

«Изображение мира, как и сам мир, — это дело мужчин; они описывают его со своей точки зрения, которую они путают с абсолютной истиной», — пишет Симона де Бовуар, и следствием из этого становится непостижимая загадка женской души. «Поскольку женщина остается для мужчины непонятной загадкой, то таинственность и непознаваемость начинает считаться сущностью женщины» [2, с. 184].

Полутора десятилетиями позже американка Бетти Фридан развивает идеи де Бовуар в книге со знаменательно французским названием “Feminine Mystique” («Загадка женственности», 1963). Не претендующая на философскую глубину, книга стала скорее практическим руководством и помогла американкам среднего класса 1950—60-х разобраться в некой мучавшей их душевной тоске и неудовлетворенности. Б. Фридан приходит к выводу, что женщины в американском обществе, где мужчины наделены всей полнотой власти, намеренно «инфантилизируются»: развитие их самосознания

сдерживается тем, что общество руководствуется понятием «feminine mystique» — на первый взгляд, лестным для женщины представлением о женственности как слабости, которое на деле оборачивается экономической, интеллектуальной и эмоциональной

зависимостью от мужчины. «Загадка женственности», как и большинство произведений феминистской мысли, стала одновременно и откровением (подробно обосновав механизмы «инфантилизации» женщины в патриархатном обществе), и объектом жесткой критики со стороны феминисток, принадлежащих к другим этническим и социальным группам (Фридан очень скоро начали обвинять в том, что все ее выводы справедливы только по отношению к белым состоятельным американкам, исключая женщин, принадлежащих к другим социальным и этническим группам). Однако работа Фридан несомненно сыграла важнейшую роль в пробуждении женского социокультурного самосознания и в становлении феминизма в США.

Феминистская литературная критика в точном смысле этого слова, осознавшая себя в виде таковой, уходит корнями в революционные движения 1960-х годов. Набиравшее силу мощное идеологическое движение за равноправие женщин требовало своего осмысления, анализа социокультурного контекста, в котором оно возникло. Началось изучение своеобразия женской психологии, ее проявлений — жизненных и творческих, специфики женских голосов в литературе. Появился интерес к забытым женским именам, писательницам «второго ряда», которые ранее не пользовались вниманием серьезной критики и не входили в устоявшийся классический канон.

Виднейшей фигурой американского феминистского литературоведения является Элейн Шоуолтер, труды которой отмечены стремлением систематизировать проявления феминистской мысли в литературе и проследить ее в историческом развитии. Воспользуемся выстроенными ею периодизациями. В своей книге «Их собственная литература» («A Literature of Their Own», 1977)2 Э. Шоуолтер рассматривает английских писательниц, начиная с сестер Бронте, с точки зрения отражения в их произведениях женского опыта. Хотя Элейн Шоуолтер не верит в то, что есть какая-то особая женская сексуальность или особое женское воображение (в отличие от ее французских современниц), она обнаруживает некое глубинное различие между женской и мужской литературами и подчеркивает, что целая мощная литературная традиция до сих пор замалчивается мужчинами: «Потерянный континент женской литературной традиции ныне поднялся подобно Атлантиде в море английской литературы» [10, p. 135].

Данную традицию Шоуолтер подразделяет на три периода:

1) Feminine phase (1840—1880), которая включает Элизабет Гаскелл и Джордж Элиот. Писательницы этого периода подражали общепринятым мужским стандартам письма, требующим, чтобы женщина-писательница оставалась в рамках благопристойности (gentlewoman). В своих произведениях они ограничивались материалом, который был им непосредственно знаком, своим семейным и социальным кругом. Их авторское самосознание отмечено неким чувством вины за несвойственную женщинам преданность литературному ремеслу.

2) Feminist phase (1880—1920) включает таких писательниц, как Элизабет Роббинс и Олив Шрайнер. Это радикальные феминистки от литературы, выступавшие в своих произведениях за чисто женские сообщества, подобные царству амазонок.

3) Female phase (1920 — до настоящего времени). Этот период унаследовал особенности предыдущих фаз, специфика его отмечена тем, что в это время была разработана идея о специфическом женском письме и женском опыте. Ребекка Уэст, Кэтрин Мэнсфилд, Дороти Ричардсон — наиболее выдающиеся из ранних романисток этого периода. Шоуолтер отмечает зеркальные аналогии в мужской и женской традиции этого времени: когда Джойс и Пруст писали свои объемные романы, Ричардсон написала объемную романную хронику «Pilgrimage», в которой сделала попытку отразить непосредственную жизнь женского сознания. Ричардсон пыталась уйти от четкости и определенности, которые она считала свойствами мужского сознания. Ее стиль отличает невнятность, бесформенность. Она сознательно пыталась писать незаконченными,

2 Название книги Э. Шоуолтер перекликается с названием знаменитого эссе Вирджинии Вулф о женской литературе «A Room of One’s Own» («Своя комната», 1929).

эллиптическими фразами, ибо именно они могли передать, по ее мнению, специфику женского сознания с его отсутствием логики и преобладанием чувственного начала [10, p. 136].

Особый этап в этом доныне продолжающемся периоде составило творчество английской писательницы Вирджинии Вулф (1882—1941). Важнейшим для феминистской критики стало ее эссе «Собственная комната» («A Room of One’s Own», 1929). Оно начинается с провозглашения основополагающего тезиса: женщина должна иметь деньги и собственную комнату, если она хочет писать, заниматься творчеством.

Пытаясь ответить на риторический вопрос, почему совсем не сохранилось имен писательниц елизаветинской поры (современниц Шекспира), Вулф гипотетически предполагает, что у Шекспира могла быть сестра, по имени Джудит, которая покончила жизнь самоубийством из-за невозможности реализовать свой творческий потенциал. Далее Вулф анализирует препятствия и предрассудки социального, образовательного и материального характера, стоявшие на пути английских женщин-писательниц на всем протяжении истории английской литературы.

В последней главе эссе В. Вулф пишет об «андрогинном сознании»: «В сознании любого мужчины есть женское начало, и женщина также должна прислушиваться к мужскому в себе». Андрогинное сознание «отзывчиво и свободно… оно беспрепятственно передает любую эмоцию. оно от природы наделено даром творческого озарения и цельностью» [9, p. 744].

Вулф не устраивает «мужская точка зрения», которая преобладает даже в самых тонко написанных произведениях современных ей мастеров слова, что делает их непонятными, недоступными для женщин-читательниц. Эссе заканчивается призывом к женщинам бороться за мир, в котором бы «покойная поэтесса — сестра Шекспира — воспряла бы телом, которое так часто использовали другие» [9, p. 745]. Венчающий эссе каламбур основан на обыгрывании единственного применения, которое женщина (женское тело) находит себе в патриархатном обществе.

Чтобы проследить развитие собственно феминистского литературоведения, воспользуемся еще одной систематизирующей работой Элейн Шоуолтер «Наша критика» («Criticism of Our Own», 1989) [6, с. 314—334], где она предлагает исторический очерк первых двух десятилетий развития американского феминизма и резюмирует основные концепты, разработанные феминистской критикой (двухголосный дискурс, образы вуали, маски, чулана и т. д.).

До 1960-х годов критика написанных женщинами произведений имела форму андрогинной поэтики, отрицавшей уникальность женского литературного сознания и выдвигавшей единый универсальный критический стандарт для мужской и женской литературы. Андрогинная поэтика и до сих пор имеет своих приверженцев, в том числе и среди феминистских критиков, нарушая единство их рядов и подразделяя их на тех, кто считает, что творческое воображение не несет половых различий, и наоборот. Среди сторонников андрогинной поэтики — известная американская писательница Джойс Кэрол Оутс, которая выступала против категорий «женщина» и «гендер» в искусстве: «Содержание определяется культурой, а не гендером, а воображение, само по себе лишенное гендера, определяет все» [6, с. 320]. С другой стороны, Сандра Гилберт, одна из соавторов знаменитой книги «Сумасшедшая на чердаке: женщина-писательница и литературное воображение в XIX веке» («The Madwoman in the Attic: the Woman Writer and the Nineteenth Century Literary Imagination», 1979), отрицает «бесполое воображение» и настаивает на том, что «написанное есть продукт, сознательный или бессознательный, целостной личности. Если автор — женщина, которая воспитана как женщина (смею утверждать, что очень редкие биологически аномальные особи женского пола не прошли тем не менее через воспитание женственности), как можно оторвать ее сексуальную принадлежность от ее литературной энергии? Даже отрицание ее женственности будет важно для понимания ее эстетического творчества» [6, с. 321].

В конце 1960-х годов женское движение вызвало к жизни и феминистскую критику мужской культуры, и женскую эстетику как вновь открытое качество особой, женской культуры. Следующий этап в развитии феминистского литературоведения (с середины 1970-х годов) Шоуолтер называет гинокритикой, куда она включила тех критиков, «которые стремились создать особую женскую методологию анализа женской литературы и, вместо использования созданных мужчинами моделей и методов, выстроить собственные модели анализа, основанные на изучении женского опыта» [9, p. 239]. В конце 1970-х годов важной составляющей феминистских литературных исследований стал гинесис, или постструктуралистская феминистская критика, имеющая дело с «женским началом» в философии, языке и психоанализе. Во второй половине 1980-х наступает подъем гендерной теории, сопоставительного изучения половых различий.

Женская эстетика возникла «как радикальная реакция на прошлое, когда целью женской литературы полагался гладкий переход к нейтральной, “универсальной” эстетике. Вместо этого женская эстетика заявила, что женское письмо выражает особое женское сознание, что оно представляет собой самостоятельную и последовательную литературную традицию, что писательница, которая отрицает или ограничивает свое женское “я”, наносит ущерб своему искусству» [6, с. 321]. Женская эстетика наделила правом суждения обычных читательниц, настаивала на их праве доверять своей интуиции в истолковании женских произведений, вне критериев, навязываемых профессиональным (мужским) литературоведением. В книге «К феминистской эстетике» (1978) Джулия П. Стэнли и Сюзан Дж. Вольф писали, что «особенности женского восприятия и понимания требуют литературного стиля, который отражал бы, передавал и воплощал качество нашего мышления», «стиля дискурсивного, соединительного, сослагательного, вместо сложного, подчинительного, линейного стиля классификации и разъединения» [6, c. 323].

Французская феминистская критика того же периода возникла из совершенно других интеллектуальных источников (психоанализ Жака Лакана, структуралистские и постструктуралистские идеи Ролана Барта), однако она также пришла к концепции особого женского стиля — écriture feminine. Во Франции женское письмо стало анализироваться как продукт эстетического разрыва с прошлым, который культивировал авангард, однако в случае с écriture feminine это следствие авангарда оказывалось «связано с женской морфологией пола. Французские феминистки с их проектом “написать тело, писать телом” особенно сильны революционной попыткой обосновать женское письмо властью, происходящей из женских генитальных и либидинальных отличий от мужчин. Французская критика фаллоцентризма принимает очень разные формы в работах Элен Сиксу, Люс Иригарэ и Юлии Кристевой… Клиторальные, вагинальные, уретальные, строящиеся вокруг биений смысла, деторождения или радости жизни — феминистские теории женской сексуальности/текстуальности, испуганная дерзость, с которой они нарушают патриархатные запреты, снимают покровы с Медузы — это восхитительный вызов фаллоцентрическому дискурсу» [6, с. 323], — отдает должное французским современницам Элейн Шоуолтер.

Само понятие «женского письма» (écriture feminine) было введено Элен Сиксу во вдохновенном и провокационном эссе «Хохот медузы» (1972). В нем она намечает основополагающую аналогию между письмом и телом, восходящую к лакановской идее о тождестве бессознательного и структуры языка.

«Я буду говорить о женском письме, о том, что оно совершит. Женщина должна писать самое себя: должна писать о женщинах и привлечь женщин к процессу писания, от которого они были отторгнуты так же жестоко, как и от собственного тела, по тем же причинам, с помощью тех же законов и с той же фатальной целью» [2, с. 799]. Суть «женского письма» неуловима: «Невозможно определить женскую практику письма, всегда будет невозможно, поскольку эта практика не может подвергнуться теоретизированию, классификации, кодированию — что вовсе не означает, что она не существует. Она всегда будет превосходить дискурсы, регулируемые фаллоцентрической

системой, она занимает и будет занимать другие пространства. Женское письмо будет доступно лишь тем, кто разрушает автоматизм, тем, кто находится на периферии и кто не поклоняется никакой власти» [2, с. 808].

Своеобразие женского письма Сиксу объясняет тем, что «в речи <женщины> отсутствует расщепление, разделение, свойственное мужчине, — между логикой устной речи и логикой написанного текста — мужчине, связанному старомодным, услужливым расчетливым поклонением мастерству. Из этой связи рождается лишь услужливая лесть, в которой участвует только малая часть его телесности, да еще разве маска.

В женской речи, как и в письме, присутствует элемент, который никогда не перестанет резонировать, который как только он коснулся нас, овладел нами, непрерывно сохраняет силу движения — этот элемент есть песня: первая музыка от первого голоса любви, живущей в каждой женщине. Почему такая привилегированная связь с голосом? Потому что ни одна женщина не выстраивает столько уровней защиты против собственных импульсов, сколько мужчина. Женщина никогда не отдаляется от материнского в себе (я не имею в виду ее ролевую функцию, но то, что является в ней источником позитивного). В женщине всегда содержится хотя бы капля доброго материнского молока. Она пишет белыми чернилами» [2, с. 806].

Однако благостность чужда мировосприятию Сиксу, как и любой феминистки. В своей работе «Пришедшая в письмо» («La Venue â l’écriture») она победно предвещает скорое пришествие женского письма, но это принимает у нее апокалипсические формы: «Когда фаллический период закончится, женщины либо вообще исчезнут с лица земли, либо возродятся и достигнут не виданных ранее сияющих вершин» [9, p. 162].

Продолжая настаивать на тезисе о бинарном восприятии женщины и одновременно снимая по-своему эту бинарность, Сиксу пишет: «Мы застыли завороженные между двух ужасающих мифов — Медузы и бездны. Но надо лишь взглянуть в лицо Медузе, чтобы увидеть ее. И она не смертельна, она прекрасна и она смеется» [2, с. 811].

Женское в тексте — это избыточность эротизма и свободная игра смыслов, означающих. Примером такой открытости, головокружительной незавершенности может служить стиль самой Сиксу, который позволяет ей выразить не дающую феминисткам покоя иерархию мужского/женского через избыточную образность, через ритмические повторы, через алогичные приращения мысли.

Самые известные работы Люс Иригарэ, французского философа и теоретика культуры бельгийского происхождения, — «Зеркало другой женщины» («Speculum of Another Woman», 1974) и «Пол, которых несколько» («The Sex which is not One», 1977). Будучи ученицей Ж. Лакана, Люс Иригарэ высказывает идеи, сходные с Элен Сиксу, но прибегает к аргументации, которая носит отчетливо психоаналитический, анатомический, медицинский характер. Поскольку у женщин эротические зоны множественны, то удовольствие, которое получает женщина, носит более рассеянный и разнообразный характер. Женская сексуальность всегда избыточна, она не сосредоточена в одном месте, и поэтому письмо, язык, на котором выражает себя женское тело, протестует против смысловой завершенности и не поддается однозначной интерпретации. Люс Иригарэ отмечает, что для культуры, которая все считает на единицы и говорит о единичности формы, единичности индивидуума, единичности полового органа (мужского), единичности имени собственного, единичности смысла, женщина остается загадкой, поскольку она — «это не единственность и даже не двойственность, у нее нет имени собственного, и ее половой орган (которых опять-таки несколько) воспринимается как отсутствие такового» (по Фрейду, как мы помним, женщина определяется через отсутствие пениса). Поэтому в женском синтаксисе «больше не будет субъекта или объекта, будет отменено привилегированное место категории единичности, исчезнут собственные имена, точные определения» [9, p. 405].

Главный пафос работ Юлии Кристевой 1970-х годов состоит в том, чтобы вернуть в лингвистику и философию «говорящее тело». В «Революции поэтического языка» (1974)

она пишет о том, что «наша лингвистика и философия — не что иное, как мысли архивистов, археологов и некрофилов». Они изучают «мертвое или замолчавшее тело» [9, p. 445]. Она разрабатывает теорию «семанализа», которая направлена на то, чтобы вернуть «говорящее тело» с энергией всех его импульсов и подсознательных желаний в лингвистику. Подспорьем в этом для Кристевой становятся теории Лакана.

По Лакану, ребенок проходит сначала до-эдипову стадию развития, или «стадию Воображаемого», когда он — одно с матерью. На этой стадии ребенок еще не владеет языком. Язык как процесс означивания начинается тогда, когда ребенок переживает «эдипов кризис». Он пытается отделять себя от «другого», причем это начинается с так называемой «зеркальной стадии», когда в качестве «другого» ребенок воспринимает собственное отражение в зеркале. В это время ребенок вступает в мир, где все разделено и противопоставлено: сознание и подсознание, «я» и «другой», слова и поступки. Это переход в мир, где правит «закон отца», где все определяется через точное однозначное слово. По Лакану, человек начинает прибегать к языку, когда осознает отсутствие чего-либо. А это как раз и начинается на зеркальной стадии. Надобность в чем-то пробуждает желание, и желание становится источником языка.

В отличие от Лакана, Кристева считает, что язык как процесс означивания существует в человеке еще на до-зеркальной стадии. Логика означивания заложена в любом материальном теле, ибо жизнь тела на любой стадии сопряжена с процессами, связанными с отделением чего-либо от чего-либо, с потерей, с переходом присутствия в отсутствие. Характерный пример — рождение ребенка. Одно тело дает жизнь другому, отделяется от него. (Можно привести и другие чисто физиологические примеры, связанные с выделениями.)

Соответственно, Кристева выделяет две практики означивания: семиотическую и символическую. Семиотическое ассоциируется с до-эдиповой стадией, с женским началом, с ритмом и тоном. Это выражение в языке неосознанных импульсов тела. Это тот смысловой пласт, который не может найти непосредственного вербального выражения (и имеет столь большое значение при литературоведческом анализе).

Символическая практика означивания — это тот элемент значения, который находит выражение через язык. Символическое ассоциируется с твердым суждением, которое может быть оформлено по правилам синтаксиса и грамматики.

Отношения между семиотическим и символическим Кристева описывает как постоянные колебания от одного к другому: без символического мы бы имели только невыразимую лихорадку природных импульсов, рефлексов и порывов. Без семиотического язык стал бы пустым, лишенным содержания. Потребность в языке вовсе отпала бы: у нас не было бы потребности говорить, если бы мы не испытывали всякого рода потребности (в том числе и прежде всего телесные).

Кристеву более всего интересуют те языковые явления, те дискурсы, которые позволяют проанализировать формирование самосознания личности/субъекта, а также его расщепление. Она исследует процесс обретения ребенком языка, а также случаи потери способности выражать себя в речи вследствие всяких психических расстройств. По ее теории, три модели дискурсов бросают вызов устойчивому, оформленному самосознанию: это поэзия, материнство и психоанализ. Поэзия заставляет воспринимать означивание в его длительности, как процесс. Колоссальную роль в поэзии играют звуки, ритм, тон, и это заставляет видеть в ней проявления семиотического элемента в означивании. Поэзия, по Кристевой, возрождает в языке семиотические импульсы и тем самым подрывает характерное для патриархатных представлений единство и стабильность субъекта, заставляет видеть в нем «субъекта-в-процессе, в становлении» [9, p. 445—447].

Наряду с особым «женским письмом», в феминистском литературоведении, естественно, постулировался и особый характер «женского чтения». Известная американская писательница-феминистка Адриенн Рич формулирует определение «женского чтения» как процедуры revision — осмысления собственной жизни с целью ее

трансформации вне патриархатных стереотипов культуры. К навязываемым женщине стереотипам культуры Рич, кроме всего прочего, относит гетеросексуальность и материнство. (С акта принуждения к гетеросексуальности от природы гомосексуального человека начинается история человеческой социализации.) Таким образом, особое женское чтение — процесс, который, как и «женское письмо», связан с «навязанным женщине разделением ума и тела». «Читать как женщина» — значит уметь раскопать в текстах то «подрывное», что прорвалось в текст, даже минуя намерения автора, подчиненного «цензуре тела» своей культуры. Таким образом, «женское чтение» — это особая культурная работа, связанная с преодолением внутри своего сознания навязанных ему культурных стереотипов [1, с. 160—161]. Неслучайно, книга американской исследовательницы Джудит Феттерли так и называется — «Сопротивляющийся

читатель» («The Resisting Reader: A Feminist Approach to American Fiction», 1978).

Однако попытки утвердить специфичность женского письма и особого женского чтения не могли найти поддержку в науке,— считает Э. Шоуолтер. «Концепции женского стиля или женского письма описывали только женскую авангардную литературу, и многие феминистки чувствовали себя исключенными из стилистики, которая отдавала предпочтение нелинейному, экспериментальному, сюрреалистическому. Заявив, что только женщины должны читать тексты писательниц-женщин, женская эстетика загнала себя в гетто» [6, c. 324].

Гинокритика, развивавшаяся рядом с женской эстетикой, попыталась решить некоторые из этих проблем. «Она утвердила женские произведения как центральный объект критиков-феминистов, но отвергла концепцию какой-то особой женской сущности и стиля». Относящая себя к гинокритикам, Элейн Шоуолтер полагает зряшным делом постулировать некую особую зону женского сознания или культуры, которая лежит вне патриархатного мышления. Она заявляет, что «ни творчество, ни критика не могут существовать вне господствующей культуры» [6, с. 324]. Весьма плодотворным представляется ее тезис о двухголосной природе женского дискурса, «в котором есть место и угнетенному, и господствующему дискурсу, звучащему и от лица феминизма и от лица его критиков». Здесь же уместно вспомнить, что Люс Иригарэ относит подрывную силу феминистского дискурса к игровому мимесису: с ее точки зрения, феминистский дискурс имитирует фаллоцентрический дискурс, преувеличивая его логичность, одновременно отражая положение женщин внутри этой системы [6, с. 333]. Подобные мысли имеют важное методологическое значение, перекликаются с идеями М. М. Бахтина о романной полифонии и «чужом слове» и восходят в конечном итоге к ним (через французских постструктуралистов). Эти наблюдения о двухголосом дискурсе и игровой природе феминистского дискурса, думается, могут оказать реальную помощь при анализе литературных произведений, созданных женщинами-писательницами.

Интересен и достоин дальнейших размышлений и тезис Джоан Лидофф, Джудит Киган Гардинер и др., что «текучие границы женского эго влияют на условности сюжета и жанра, сглаживают границы между лирикой и повествованием, реализмом и романтизмом» [6, с. 325], тем более, что эта идея оказывается столь созвучна общему пафосу постмодернизма с его размыванием границ и прославлением гетерогенности и различий.

Англо-американский постструктуралистский литературоведческий феминизм, получивший развитие с конца 1970-х годов, когда появились английские переводы работ Э. Сиксу, Л. Иригарэ и Ю. Кристевой, получил название гинесис (Э. Жарден) и стал самым интеллектуальным из направлений феминистской критики, своеобразной феминистской критикой деконструктивизма Ж. Деррида: «Для Деррида и его учеников, — пишет Жарден,— вопрос о том, как женщина обретает доступ к субъективности, пишет тексты или обретает литературное имя,— вопросы фаллологоцентризма» [6, с. 327]. Поэтому феминистской критике необходимо вырваться из гетто чисто женской литературы и вернуться к конфронтации с выработанным патриархатной культурой

каноном. Если гинокритика изучает отцовское и материнское начала в женских произведениях, то «постструктуралисты-феминисты рассматривают литературный текст как не имеющий ни матери, ни отца, его феминистская субъективность появляется только в процессе чтения. С точки зрения гинесиса, подрыв дискурса есть одновременно подрыв патриархатной системы» [6, с. 328].

Однако дальнейшее развитие идей гинесиса приводит к его самоопровержению: если женский дискурс реализует себя исключительно через подрыв господствующего патриархатного дискурса, то первый неизбежно зависит от второго. Так, одна из теоретиков гинесиса признает: «Отношение женщины-субъекта к семиотической теории по необходимости амбивалентно. Теория предлагает ей изощренное объяснение ее сегодняшнего положения в культуре, но, похоже, и ограничивает ее навсегда пассивным положением того, о ком говорят, на кого смотрят, кого анализируют». «Это тяжкое бремя гинесиса, который так много заимствует из психоанализа, — говорить с женской позиции отсутствия, молчания, нехватки», — заключает Э. Шоуолтер [6, с. 328].

Будучи междисциплинарным проектом, феминизм, даже за пределами собственно литературоведческих его ответвлений, может стать почвой интересных научных исследований, размыкающих дискурсные границы науки о литературе. Поэтому проследив основные направления феминистского литературоведения, в заключение хотелось бы остановиться на ряде остро современных проблем, которые получили особую актуальность в связи с феминистскими подходами и которые, на мой взгляд, обладают несомненной эвристической ценностью для современной науки о литературе. Это, во-первых, феномен изгнанничества, который изучает Рози Брайдотти в своей книге «Номады: воплощение и сексуальные различия в современной феминистской теории» («Nomadic Subjects: Embodiment and Sexual Difference in Contemporary Feminist Theory», 1994). Тезис о женской доле как изгнанничестве принадлежит Вирджинии Вулф. Однако предлагаемый Брайдотти концепт номады не тождествен изгнаннику. «Быть номадой не означает бездомности или насильственного перемещения. Это скорее такой тип субъекта, который оставил всякую идею, желание или ностальгию по закрепленности. Как интеллектуальный стиль номадизм состоит не столько из бездомности, сколько из способности воссоздавать свой дом где бы то ни было» [2, с. 138]. Неслучайно, эпиграфом к своей работе Р. Брайдотти выбирает слова Гертруды Стайн: «Здорово иметь корни, когда можешь унести их с собой» (см.: [2]), и дает, в конечном итоге, следующее определение номаде: «Это трансгрессивная идентичность, чья подвижная природа целиком и полностью объясняет, почему она способна устанавливать связь со всем на свете (курсив мой. — О. А.)» [2, с. 145].

Суть номадизма состоит в преодолении традиционной, болезненной для женщин дихотомии центрального/маргинального в культуре и, соответственно, в отказе понимать женщину как маргинальное существо. Думается, в связи с данной проблемой можно по-новому поразмышлять не только об изгнании как об одном из архетипических сюжетов литературы, но и социокультурном месте женщины, а применительно собственно к литературе — об особенностях означивания изгнанничества (или номадизма) в художественном тексте.

Еще одна междисциплинарная проблема, которая может быть интересно поставлена при литературоведческом анализе в связи с феминистскими теориями, — это проблема молчания. Она может быть рассмотрена и в социально-антропологическом ключе, и с позиций теории дискурсов, и с позиций изучения невербальной коммуникации. Все эти аспекты коррелируют между собой и могут стать основой инновационного междисциплинарного исследования.

Отталкиваясь от идей Мишеля Фуко, Эдвин Арденер предложил теорию «молчащих групп», в которой показал, что доминантные группы общества генерируют и контролируют доминантные модусы человеческого выражения. «Немые», «молчащие» группы, напротив, наслаждаются тишиной: к этому их вынуждают структуры

доминирования. Если все же они желают высказываться, то они вынуждены это делать посредством доминантных модусов выражения, в дискурсах доминирующих идеологий. Таким образом, любая группа, которая вынуждена молчать или временно оставаться вне пространства артикуляции (идет ли речь о женщинах, цыганах, преступниках или детях), может быть рассмотрена как «немая», «молчащая» группа. В данном случае женщина — лишь одна группа из многих. Эта теория не подразумевала, однако, что «немые» принуждены всегда хранить молчание. Женщины могут говорить сколько угодно, но все равно они остаются «немыми», ибо их модель реальности, их точка зрения на окружающий мир не могут быть ни осознаны, ни выражены с использованием терминов доминантной мужской модели [2, c. 445].

Очевидно, что молчание как социокультурный феномен может быть плодотворно рассмотрено на уровне смысловых, синтаксических и прочих лакун в художественном тексте. Эта проблематика особенно актуальна в свете переноса внимания семиотиков и ученых вообще (включая литературоведов и лингвистов) на нелингвистические знаки социокультурного характера [5, с. 186].

Следующая проблема, ныне активно осваиваемая отечественным литературоведением и тоже тесно связанная с феминистской проблематикой, — телесность и ее репрезентация в художественных текстах. Классическим феминистским трудом на эту тему можно считать книгу Элизабет Гросс «Изменяя очертания тела» («Volatile Bodies. Toward a Corporeal Feminism», 1994). В ней автор прослеживает долгую и мучительную историю замалчивания жизни тела научной и культурной рефлексией: «С самого возникновения философии как отдельной и самостоятельной дисциплины в Древней Греции, она обосновывалась на принципах абсолютной соматофобии», — пишет

Э. Гросс [2, с. 602]. И по настоящее время тело все еще остается концептуальной зоной умолчания в западной философии вообще и в современной феминистской теории в частности: в соответствии с традиционной точкой зрения «человеческое существо состоит из двух дихотомически противопоставляемых характеристик: разум и тело, мысль и протяженность, логика и страсть, психология и биология. Дихотомическое мышление неизбежно выстраивается в иерархию. в результате одно понятие становится привилегированным, а другое приниженным, подчиненным, негативным противопоставлением. Подчиненное понятие становится всего лишь отрицанием или отказом, отсутствием или недостаточностью. Следовательно, тело — это не разум, то есть отличное от него, другое. Это то, что разум должен исторгнуть из себя, чтобы сохранить свою “целостность”. Оно безоговорочно определяется как неуправляемое, бунтарское, нуждающееся в руководстве, заслуживающее критики» [2, c. 599—600].

С точки зрения феминисток, традиционно разум ассоциировался с мужчиной, а тело — с женщиной. «Из этого следует, что женщины и все женское проблематизируются как познающий субъект философии и как познаваемый объект эпистемологии. Женщина. остается вечной философской загадкой, таинственным и непостижимым объектом — что, возможно, является результатом в чем-то мистического и весьма зауженного и ограниченного статуса, отводимого телу вообще и женскому телу в частности в толковании философии как способа познания» [2, с. 601].

Тема телесного до сих пор занимает относительно маргинальное место в отечественной литературной критике, однако предпринимаемые ныне попытки анализа телесного опыта в литературе, изучения способов «введения» тела в текст и допустимых метафорических соответствий между «телом» и «текстом» открывают новые перспективы для науки о литературе, размыкая ее в пространство культуры.

Подводя итоги, можно сказать следующее. В феминизме довольно часто собственный жизненный опыт, саморефлексия становятся отправной точкой для создания научных теорий и генерализаций. Поэтому, отталкиваясь от собственного опыта, вспомню, насколько отчужденно еще в середине 1990-х воспринимались (в том числе и мною) на научных конференциях доклады, отражавшие феминистскую точку зрения.

Представлялось, что феминизм нам не нужен, что он нами уже изжит за долгую советскую историю, насыщенную, как нам казалось, весьма успешной борьбой женщин за равноправие. Сейчас ситуация меняется, и мы понимаем, что наша прошлая точка зрения определялась отчасти неполным и подчас искаженным представлением о трудах западных феминисток, отчасти идеологическим диктатом доминирующих дискурсов, власть которых в тоталитарном обществе не рефлексировалась и не подвергалась сомнению. В своей статье, которая, безусловно, не исчерпывает заявленную тему, я попыталась остановиться на том, что представляет несомненную, бесспорную ценность в корпусе феминистской мысли для российских филологов-литературоведов.

Вряд ли следует ожидать, что феминистский подход завоюет себе доминантный методологический статус в отечественной науке о литературе. Однако основную ценность феминистских литературоведческих работ, их главный пафос следует видеть в

сопротивлении стереотипам и в завораживающе рискованной игре мысли, или, если

использовать заглавие известной книги Аннет Колодны, — в «танцах на минном поле».

Библиографический список

1. Брандт Г. А. Природа женщины. Екатеринбург, 2000.

2. Введение в гендерные исследования: В 2 ч. Ч. 2: Хрестоматия / Под ред. С. Жеребкина.

Харьков; СПб., 2001.

3. Жеребкина И. «Прочти мое желание.»: Постмодернизм, психоанализ, феминизм. М., 2000.

4. Здравомыслова Е., Темкина А. Исследования женщин и гендерные исследования на Западе и в России // Общественные науки и современность. 1999. № 6. С. 177—184.

5. Ильин И. П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа. М., 1998.

6. Современная литературная теория: Антология / Составл., перевод, примеч. И. В. Кабановой. М., 2004.

7. Современный словарь иностранных слов. М., 1993.

8. Ardener Е. Belief and the Problem of Women // Perceiving Women / Ed. by S. Ardener. L., 1975.

9. The John Hopkins Guide to Literary Theory and Criticism. Baltimore; L., 1994.

10. Selden R. A Reader’s Guide to Contemporary Literary Theory. UP of Kentucky, 1986.

«Был ли Ленин феминистом или все-таки сексистом»

Фото: Алёна Ермишина

Настя Полетаева, старший редактор The Blueprint, участница: Писательские фантомные боли знакомы очень многим людям, которые работают с текстам — копирайтерам, журналистам, редакторам. У меня когда-то давно был блог, абсолютно дурацкий, детский, такой вариант воображаемого друга, куда я выкладывала дневниковые и околохудожественные попытки — я к нему очень несерьезно относилась, но когда я его забросила, я поняла, насколько важной частью моей жизни он был. Последнее, что я писала с заявкой на что-то литературное, было еще в школе, это были совершенно чудовищные рассказы, где в конце все умирают. Потом я увлеклась журналистикой, начала публиковаться в одиннадцатом классе и совершенно забросила свои рассказы в стол. И вроде и начинать сейчас страшно, потому что ты же этого не умеешь, кто тебе вообще сказал, что ты можешь что-то писать? И при этом не начинать тоже невозможно, потому что мне мало моей работы, несмотря на то, что я ее люблю. И я решила, что на этих курсах мне помогут начать.

Я очень боялась, что нам будут говорить «Вот так писать надо, а вот так не надо, здесь побольше эпитетов, тут уберите сказуемое», потому что я знаю, что на некоторых курсах creative writing так делают. Я из-за этого даже поругалась с мамой. Я вся вдохновленная шла на первое занятие, рассказала ей, а она ответила: «Тебя там будут заставлять делать какие-нибудь странные вещи, ты потеряешь свой стиль» (как будто у меня есть какой-то сформировавшийся стиль). Оказалось, что это скорее воркшопы, нежели уроки. Первое занятие было похоже на семинар. Мы рассказали о себе, рассказали у кого какой опыт, связанный с текстами (там сидели абсолютно разные люди, пиарщики, журналисты, довольно взрослые писательницы детских книжек и женщина, которая пишет фэнтези). Мы перечислили проблемы, которые мешают нам писать, обсудили, что с ними можно делать, потом пришли к выводу, что ничего с этим сделать нельзя и все тлен, ситуация безвыходная. И на первом же занятии Саша <Шадрина> дала нам методику, которая мне кажется одним из самых ценных компонентов курса — она заключается в том, что надо писать по пятнадцать минут каждый день. Благодаря этому ты превращаешь ожидание музы в навык, которым можешь управлять, и борешься с рефлексией и бессистемностью, из-за которых много чего хорошего начинаешь и ничего не заканчиваешь. Причем ты не мог эти пятнадцать минут тратить на редактирование того, что написал в прошлый раз. Нужно было именно писать новое. Мне было сложно себя заставить делать что-то настолько непривычное, и страшно — ты же не знаешь, графомания это или что-то стоящее. Поэтому тебе заранее стыдно, и с этим, кстати, трудно справиться.

Остальные занятия были посвящены различным темам, допустим, сеттингу или диалогу. Диалог мы разбирали на основе «Белых слонов» Хемингуэя. Мы читали по-русски, но при этом Саша нам рассылала тексты современных женщин-писательниц для домашнего чтения на английском, эссе Сьюзан Сонтаг, например. Саше на самом деле не нравилось, что мы разбираем много мужчин-писателей, хотя, понятно, так сложилось, что в классической литературной традиции их больше. Мы разбирали Сэлинджера, один раз с моей подачи разбирали «Сумерки», потому что там правда очень хороший сеттинг. Это очень плохая книга с очень хорошим сеттингом. В основном была современная литература, конец XX — XXI век. Ты ночью рыдаешь над «Маленькой жизнью», а утром приходишь и разбираешь, как она сделана и что делает ее настолько живой.

Курсы держатся на трех главных вещах — во-первых, они дают тебе инструмент, который помогает бороться с прокрастинацией, комплексами, паникой, ленью — это очень отличается от российского подхода к написанию текстов, где все окутано романтической дымкой, и где-то рядом стоят Достоевский, Толстой, Татьяна Толстая вместе с Улицкой, все на тебя смотрят, и ты думаешь «нет, я недостоин». Во-вторых, курс дает тебе инструменты. Мы все за свою жизнь прочитали много книжек и даже их как-то разбирали, но никогда не смотрели на них с точки зрения писательства, а это очень интересно — как сделаны диалоги, описание пространства, персонажи, сюжет, действие. Никто это так в ВУЗах не преподает, и ты не можешь этим пользоваться активно. И в-третьих, было неведомое мне раньше чувство поддержки и полной безопасности — я думаю, во многом благодаря тому, что все слушатели были девушки. Я думаю, что в таком подходе есть смысл, ведь что бы там ни говорили мои бывшие преподаватели в университете, женщине до сих пор сложнее заниматься писательством, нежели мужчине. Все еще большинство писателей мужчины, все еще книги авторов-женщин стоят в розовых обложках на полках женской литературы. Насколько я знаю, именно из-за этого были придуманы эти курсы. Они помогают поверить в то, что ты тоже можешь, что ты не бестолковая.

Последнее занятие было посвящено тому, что мы уже написали. Мы распечатывали тексты и раздавали всем, как до этого раздавали распечатки писателей. И это очень странное ощущение: как будто меня раздели догола и заставили гулять в таком виде перед группой. Одно дело, когда твою журналистскую статью критикуют, ругают, а тут обсуждение воспринимается как что-то гораздо более личное. До этого на одном из занятий мы зачитывали отрывки, и я тоже зачитывала. Я помню, что мне было очень стыдно, и потом я пару дней не могла себя заставить ничего делать, но ничего, я со всем справилась, и это перестало быть страшно. И это очень полезно, я считаю.

Я думаю, что очень много девушек так и не решаются начать писать, так и не решаются ничего публиковать просто потому, что «вроде как это какая-то глупость». На первом занятии мы обсуждали, что тут собрались журналисты, пиарщики, редакторы, и нам было легко выбрать профессию, даже если родители изначально были не в восторге, потому что все равно у тебя есть трудовая книжка, пресс-карта, зарплата. А если ты хочешь стать писателем, тебе никто не выдаст трудовую книжку, ты только сам себя можешь им назвать, и в 90% услышать: «хватит уже дурью маяться». И эти курсы придуманы для того, чтобы объяснить, что это не ерунда, и даже если это ерунда, то, во-первых, продолжай ее делать и, возможно, ты сделаешь что-то хорошее, а во-вторых, ты сам никогда не можешь заранее знать, насколько хорошо то, что ты делаешь и более того — никто не может это знать, и смысл в том, чтобы просто делать, потому что так все-таки больше шансов сделать что-то достойное, чем если не делать ничего.

Семь самых распространенных мифов о феминизме

 1 

Феминистки ненавидят мужчин

Феминизм – за гармоничные и уважительные взаимоотношения между мужчинами и женщинами. В корне неверно ставить знак равенства между феминизмом и мужененавистничеством. Действительно, есть так называемый «радикальный феминизм», отдельные сторонницы которого открыто говорят о своей ненависти к мужскому полу. Именно им свойственно отношение к каждому мужчине как к потенциальному насильнику, презирающему женщин. Одна из многих концепций радикального феминизма, призывающая к полной сепарации от мужчин, противоречит основным постулатам феминистического движения, которое в принципе отрицает сексизм во всех его проявлениях. В феминистском мейнстриме такие взгляды непопулярны. К сожалению, наиболее часто и яро высказываются в Сети именно радфем-активистки, дискредитируя все движение в целом с его идеалом гендерного равенства. 

 2 

Активистами феминистического движения являются только женщины

Нет, феминизм – движение не только для женщин, и мужчина-феминист – это не заплутавший подкаблучник-маргинал. Чтобы понять это, достаточно посмотреть на известных мужчин с феминистическими взглядами, которые открыто о них заявляют: актеры Райан Гослинг, Бенедикт Камбербэтч, Дэниел Крейг, Уилл Смит, Дэниэл Редклиф, Йен Сомерхолдер, Мэтт Дэймон, Джозеф Гордон-Левитт, Марк Руффало, Принц Гарри… Список можно продолжить и дальше, но вместо этого просто приведем слова музыканта Джона Ледженда: «Все мужчины должны быть феминистами». 

 3 

«Небритые ноги» феминисток

Проводить связь между феминизмом и внешней непривлекательностью – глупо. В мире много патриархально настроенных женщин, запустивших свою внешность (достаточно вспомнить стереотип «Домохозяйка – значит, женщина в засаленном халате и с засохшим детским пюре в волосах»). Феминистки действительно склонны к бодипозитивистским взглядам, что означает не наплевательство к своему здоровью и внешности, а всего лишь лояльное отношение к женщинам, чья внешность по тем или иным причинам выбивается из общепринятых стандартов красоты.

Карикатурный образ феминистки как уродливой и мужеподобной женщины не нов: еще прародительница американского феминизма Бетти Фридан в 1960 году сказала, что представление о феминистках напоминает не столько самих представительниц женского движения, сколько некий абстрактный образ, навязываемый заинтересованными кругами, которые активно выступают против предоставления женщинам права голоса. Подобное карикатурное изображение призвано нанести удар по самооценке женщин и «наказать» их за активную позицию.

Феминизм – за свободу. Хочешь краситься, носить каблуки и мини-юбки – на здоровье, никакого порицания, если это твое собственное желание, а не навязанное обществом. Не должно быть установки «радовать мужской взгляд» – твой внешний вид должен радовать в первую очередь тебя. Категорически не принимается фем-сообществом и строгий рабочий дресс-код, в обязательном порядке прописывающий сотрудницам приходить на работу на каблуках и юбке определенной длины (особенно, когда это касается, например, дресс-кода стюардесс, обязанных работать на борту самолета по несколько часов на высоких каблуках, при этом от них может зависеть жизнь пассажиров).

 4 

Феминистки против семейных ценностей

Феминистки ни в коем случае не выступают против семьи как таковой. Феминизм сам по себе – движение за женскую свободу: свободу выглядеть, работать и жить так, как этого хочет сама женщина. Никакого противоречия в вышедшей замуж и воспитывающей детей феминистке нет, если этого захотела она сама. Женское движение против сложившейся в обществе ситуации, когда женщине приходится жертвовать ради семьи карьерой или учебой; против того, что 90% семейных забот традиционно лежит на женских плечах, даже если вклад в семейный бюджет у супругов равноценен; против общественного давления на женщину, не захотевшей, например, заводить детей. Если семья предполагает добровольный и осознанный союз двух уважающих друг друга партнеров, построенный на понимании и взаимопомощи – это прекрасно. Если это некий ритуал, необходимый для инициации в обществе, и в семье женщине отводится роль покорной содержанки, матери, кухарки и уборщицы, то говорить о каком-то свободном выборе невозможно.

 5 

Феминистки ничем полезным не занимаются, кроме провокационных и абсурдных акций

Желание получить образование, работать наравне с мужчинами, возможность активно участвовать в политической жизни, баллотироваться на высокие должности, даже носить брюки и платья длиной не до пят – все это стало нормальным для нашего времен и не вызывает ни у кого удивления или досады. А ведь еще совсем недавно все это было недоступным для половины человечества, если бы не скрупулезная и порой неблагодарная работа фем-активисток.

Неудивительно, что в фокусе общественного внимания находятся именно громкие и скандальные феминистические мероприятия, которые масштабно освещаются в СМИ и вызывают больше всего эмоций (как правило, негативных). Кто-то может сказать, что подобными акциями они лишь отталкивают людей, выставляя себя на посмешище, но посыл у них именно такой: привлечь как можно больше внимания. Активистки не боятся выглядеть глупо, если это позволит им озвучить на широких экранах свою позицию по той или иной проблеме.

 6 

Феминизм приведет к тому, что запуганные мужчины перестанут быть галантными

Феминизм никогда не выступал против мужской галантности. Просто не нужно за ритуальные ухаживания в виде букета или оплаченной чашки кофе продавать свою личность. Феминизм выступает против установки, с которой воспитывались поколения девочек: «Будь слабой и найди себе сильное мужское плечо». Желание построить карьеру и реализоваться не только в качестве примерной жены – это не прихоть, а свобода: ты свободен уйти от человека, который представляет для тебя физическую или моральную опасность (а зачастую и для твоих детей), не переживая, что не сможешь прокормить их одна, что тебя осудит семья, что ты останешься в роли уже немолодой «разведенки», на которую больше никто не посмотрит. Феминизм просто говорит: пора отойти от ставки на свою внешнюю привлекательность и представлять собой нечто большее, нежели просто «симпатичная мордашка». 

 7 

Феминистки требуют «мужских» прав, отказываясь при этом от «мужской» ответственности.

Феминисты как раз-таки хорошо понимают, что права всегда несут за собой ответственность. Право обеспечивать себя материально означает, что уже не получится так сладко и безмятежно висеть на мужской шее. Но будем честными: оставаясь беспомощными «девочками», вы буквально передаете ответственность за свою жизнь, и ваше благополучие и счастье всецело зависят от другого человека. Все мы слышали истории про женщин, которые после развода остались без жилья, с тремя детьми, без какого-либо заработка и просто опыта работы. За любой беспомощностью стоит бессилие, а за бессилием – бесправие. Выйти из детской позиции, взять на себя большую ответственность, но при этом стать сильнее и самостоятельнее – вот то, к чему призывает женское движение.

Зачем нам нужен закон о домашнем насилии? Речь феминистки

15 декабря в Краснодаре прошло заседание Екатеринодарского дискуссионного клуба, посвященное профилактике семейно-бытового насилия и обсуждению законопроекта о домашнем насилии. Юга.ру публикуют без сокращений речь одной из выступавших — журналистки и феминистки Мадины Амади.

— Я журналистка, феминистка и человек, абсолютно убежденный в необходимости принятия закона о домашнем насилии в его авторской редакции — но ни в коем случае не в редакции Совфеда, предлагающей вместо реальной защиты жертв устроить конкурс соцработников на местах по примирению жертв с насильниками. Вообще мне странно, что необходимость защиты слабых от насилия сильных нужно всерьез кому-то доказывать. Но если нужно, я готова — давайте поговорим, почему брак еще не означает права на секс по первому требованию супруга, побои — это не воспитательный процесс, а «да убоится жена мужа своего» — не руководство к действию и не оправдание насилию.

Зачем же нам так нужен закон о домашнем насилии — при вроде бы уже имеющихся в УК РФ статьях о побоях, изнасиловании и других преступлениях вне территории семьи? Ведь именно этот аргумент чаще всего приводят первым противники принятия закона — в том числе зампред Минюста Михаил Гальперин в ответном письме Европейскому суду по правам человека. В этом позорном письме, отлично иллюстрирующем уровень понимания проблемы нашими чиновниками, господин Гальперин фактически умудрился обвинить российских женщин, отправившихся искать правосудия вне России после того, как государство не смогло защитить их от избиений и издевательств со стороны мужей, в подрыве, я цитирую, «усилий и имеющихся правовых механизмов в этой сфере».

Хочу отметить, что прямо сейчас, в эти минуты, в Москве, Петербурге, Нижнем Новгороде, Ростове-на-Дону и ряде других российских городов началась акция «Мост сестер» в поддержку сестер Хачатурян, которым эти усилия и правовые механизмы не оставили иного выбора, кроме убийства собственного отца, годами насиловавшего и избивавшего девочек там, где они должны были чувствовать себя в безопасности, — в семье.

Говорят адвокат и психолог:

А буквально вчера, накануне нашей с вами встречи, суд Геленджика отклонил апелляцию и отправил на восемь лет в колонию 29-летнюю Кристину Шидукову, в ходе очередной драки убившую своего супруга. Как и в случае с сестрами Хачатурян, следствием было установлено, что Кристина на протяжении многих лет подвергалась побоям и издевательствам со стороны убитого. Но ни в том, ни в другом случае это не было квалифицировано как самооборона.

У всех на слуху другие громкие дела последних лет: отрубленные руки Маргариты Грачевой, безрезультатно обращавшейся в полицию с заявлением об угрозах со стороны супруга, — участковый перезвонил ей через 12 дней после того, как муж впервые вывез ее в лес, а на вопрос, почему так долго, ответил: «Это Россия».

…Участковый перезвонил ей через 12 дней после того, как муж впервые вывез ее в лес, а на вопрос, почему так долго, ответил: «Это Россия»

Дело Валерии Володиной, которая более трех лет пыталась получить помощь от правоохранительных органов и получала один за другим отказы в возбуждении уголовного дела, в то время как ее бывший сожитель дважды похищал и жестоко избивал ее, в том числе беременную, что привело к выкидышу.

Дело Анастасии Ещенко, убитой и расчлененной профессором Санкт-Петербургского университета Соколовым, которого несколькими годами ранее уже пыталась обвинить в агрессивном поведении другая его студентка — и тоже безрезультатно.

Дело Оксаны Садыковой, многодетной матери, которой супруг перерезал горло на глазах у детей — после того как она подала на развод из-за регулярных побоев, следуя завету комментаторов подобных новостей в Рунете, негодующих, «почему же они не уходят от таких уродов!». Оксана ушла — и была жестоко убита озверевшим от длительной безнаказанности садистом.

Читайте также:

Убить самой и сесть за это — или быть убитой. Вот какой выбор сегодня, в XXI веке, оставляет женщинам российское государство и его «имеющиеся правовые механизмы».

Потому что домашнее насилие — это особый вид преступлений, специфика которого требует отдельного закона: ведь после того, как вас избили на улице, вам не нужно возвращаться в один дом с преступником, не нужно продолжать жить с ним под одной крышей, завтракать с ним за одним столом и ложиться в одну постель.

И я верю, что все мы заслуживаем лучшего выбора. Я могу потратить все время своего выступления на простое перечисление имен жертв домашнего насилия — это будут десятки имен, которые мы знаем, и сотни, тысячи и десятки тысяч дел, имен и трагических судеб, которых не знаем. Их все объединяет общий знаменатель — полное бездействие полиции, отмахивающейся от заявлений о побоях, угрозах и издевательствах внутри семьи.

Это происходит, во-первых, потому, что полицейские тоже люди, живущие в общем культурном поле нашей страны, где на генном уровне закодированы людоедские принципы вроде «бьет — значит любит», «бей бабу молотом, будет баба золотом» и «не выноси сор из избы». А во-вторых, и в-главных, потому, что наше государство, вместо того чтобы просвещать и воспитывать свой народ, выбирает потакать его самым темным инстинктам. Выбирает не вести общество к цивилизации и гуманизму, а подыгрывать его слабостям, невежеству и жестокости — возводя архаичное, варварское отношение к женщинам как собственности, как к существам второго сорта, которых можно воспитывать кулаками, в ранг семейных ценностей и традиций, за которые якобы нужно держаться в противовес общемировому «заговору» толерантности и гендерного равноправия.

Мне сложно представить, чтобы в любой из стран, которые мы называем цивилизованными, политик первого ранга мог всерьез утверждать, будто побои в семье — это семейное дело, в которое обществу вмешиваться негоже. А у нас подобная риторика повсеместна — и в 2017 году привела к декриминализации домашнего насилия, что уже признано ошибкой даже такой провластной структурой, как Генеральная прокуратура России.

…Наше государство, вместо того, чтобы просвещать и воспитывать свой народ, выбирает потакать его самым темным инстинктам

В 2015 году, по данным Росстата, число женщин, пострадавших от насилия в семье, составляло 36,4 тыс. человек. В 2016 — 49 тыс. Это ужасающие цифры официальной статистики — а как люди, выросшие в России, мы понимаем, что цифры любой нашей статистики можно смело умножать в несколько раз: вы же не принимаете за чистую воду 6% инфляции?

Не принимайте и 16 тыс. женщин, пострадавших от домашнего насилия в 2018 году — реальная цифра гораздо больше. Более того, есть все основания полагать, что и сама декриминализация домашнего насилия была проведена именно для того, чтобы обращения женщин в полицию больше не портили официальные показатели, ведь в 2019 году правительству РФ предстоит отчитываться в ООН по выполнению конвенции о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин. Изящный и невероятно циничный ход вполне в духе нашего государства — чтобы снизить статистику определенного вида преступлений, просто перестать считать их преступлениями.

Однако я отказываюсь примиряться с таким положением вещей — и настаиваю на необходимости реальной работы по снижению количества преступлений в российских семьях.

Да, больше всего этот закон нужен женщинам — ведь в большинстве случаев именно женщины являются жертвами домашнего насилия. Но законопроект в авторской редакции (рабочей группы М.Давтян, А.Поповой) способен защитить всех — женщин, мужчин, стариков, детей. Этот закон впервые в российской юридической практике дает определение всем видам домашнего насилия — настолько полные и точные, что не оставляет места манипуляциям:

  • нет, по нему нельзя будет отбирать детей у родителей, не купивших своему чаду телефон;
  • нет, по нему нельзя будет отобрать единственное жилье у мужа, чья коварная жена сама наставила себе синяков в надежде разжиться хатой;
  • нет, по нему нельзя будет посадить несчастного, который отказался купить шубу теще.

Но и жену, которая «выносит мозг» бедному супругу требованиями мыть за собой посуду и опускать стульчак унитаза, что у нас в народе приравнивается к психологическому насилию, за это тоже привлечь будет нельзя. Законопроект не предполагает такого рода вольных трактовок.
Этот закон не посягает на семейные ценности — конечно, если вашими семейными ценностями не является воображаемое право бить своих домашних, воспитывать кулаками детей и насиловать жен. Этот закон призван:

а) дать полиции основания вмешаться ДО того, как случится убийство, а не «будет труп — приедем опишем»,
б) принудительно учить агрессора управлять своим гневом на специальных курсах, как это уже делается в 146 странах мира, и везде дает отличные результаты,
в) наказывать по всей строгости тех, кто продолжает считать себя вправе издеваться над близкими, — и разумеется, только после того, как вина агрессора доказана в суде.

Все остальное, что вы слышали или думаете, что знаете про этот закон, — либо намеренная ложь и манипуляция, либо невежество.

Убийства женщин должны прекратиться — и нашему государству придется принять для этого гораздо больше усилий, чем просто перестать считать домашнее насилие уголовным преступлением.

Придется всерьез заняться этой проблемой — переобучать полицию и судей работе в этой сфере, научить их работать с охранными ордерами, предотвращая трагедии; придется выделить средства на строительство и содержание государственных шелтеров, приютов для женщин и детей, пострадавших от домашнего насилия, — вместо того чтобы причислять к иностранным агентам те считанные единицы таких мест, которые работают сегодня на пожертвования и деньги частных лиц.

Нам не нужны отписки, нам нужна реальная защита права каждого человека на безопасность в собственной семье. Нам нужен закон против домашнего насилия!

Омская феминистка так и не простила уволенного и раскаявшегося фитнес-тренера | Последние Новости Омска и Омской области

Феминистка Дарья Серенко потребовала уволить омского фитнес-тренера из-за оскорбительных высказываний в соцсетях. Сама девушка тоже родом из Омска.

Угрозы и оскорбления — анонимные и открытые — она начала получать после участия в акции «Любовь сильнее страха». Напомним, что 14 февраля в Москве и Петербурге прошли выступления в поддержку супруги Алексея Навального, Юлии, а также и других «женщин-политзаключенных».  По этому поводу девушки с цветами и белыми лентами в руках строились в цепочки солидарности.

Одна из феминистических активисток Дарья Серенко начала получать сообщения оскорбительного содержания еще до начала акции. Имена отправителей не показались ей знакомыми. Но их было много, и это обеспокоило Дарью: через сутки после публичного стояния с лентами и цветами таких сообщений насчитывалось уже более 600.

Как рассказала Дарья на своей странице в Facebook, авторами писем были противники феминизма — в том числе и сторонники сообщества «Мужское государство».

Одно из таких сообщений ей адресовал фитнес-тренер Роман Литасов.

«Животное конченное. Фемки не люди. Привет от Позднякова», — несколько забывшись, написал девушке Роман.

Из информации в его профиле можно было узнать, что он работает в популярной омской сети фитнес-центров Flex Gym. То есть — земляк… Дарья потребовала от администрации клуба уволить парня.

«Роман имел неосторожность писать угрозы и оскорбления не только под своим именем, но еще и в нескольких соцсетях. Вчера неизвестные, представляющиеся «посланцами Позднякова», физически преследовали меня и слили мои личные данные и адрес проживания моих родственников. Ваш тренер Роман Литасов является одним из последователей Позднякова, судя по его сообщениям мне… Как омичка я требую провести разбирательство и уволить тренера Романа Литасова с позиции тренера. Он может быть небезопасен для людей, которые будут у него тренироваться. Судя по фото тренировок, у Романа занимаются и женщины тоже. Для них он может быть небезопасен вдвойне», — написала девушка на своей странице в Facebook.

Из истории вопроса: организация «Мужское государство» пропагандирует патриархальные ценности — вкупе с национализмом. Сторонники движения называют это «национал-патриархатом». Основатель и идеолог — фитнес-тренер Владислав Поздняков. в 2018 году он получил два года условно по делу о возбуждении ненависти к женщинам (часть 1 статьи 282 УК РФ). В 2019 году четыре участника этого движения получили уже реальные сроки — за подготовку нападений.

Когда 282-я статья  была частично декриминализирована, с Владислава Позднякова сняли судимость. Он уехал за границу, но своих убеждений не изменил.

Об этом свидетельствует то, что к воскресному выступлению русских феминисток он не остался равнодушен. В телеграм-канале Владислава Позднякова были опубликованы персональные данные Дарьи Серенко, а также фотография, где она идет к дому своих родственников. Адрес их проживания был также указан.

Ситуация вышла на новый виток: Дарья возмутилась и потребовала, чтобы основатель Телеграма Павел Дуров отреагировал на факт слива персональных данных через его мессенджер.

«Для меня остается загадкой: канал со сливами личных данных силовиков они блокируют, а канал со сливами личных данных активисток, женщин, девушек как был на плаву, так и остается. Правильно ли я понимаю, что Павел Дуров лично поддерживает насилие в наш адрес?» — написала активистка в своем профиле Инстаграм.

Но вернемся к Роману Литасову. Администрация фитнес-клуба Flex Gym поспешила заявить, что такой фитнес-тренер у них не работает.

«Клубы Flex Gym являются территорией здоровья, счастья и любви, где есть место каждому. Что касается ситуации с Романом Литасовым: он не является нашим сотрудником», — гласят сообщения на официальных страничках клуба в соцсетях.

Дарья, в силу своих убеждений,  давно перестала быть доверчивой девушкой. Не удовлетворил ее и официальный ответ от «Flex Gym».

«Клуб сделал вид, что Роман не является их сотрудником и, видимо, никогда не являлся (наверное, работает без договора по черной ЗП, судя по тому, как клуб предлагает в комментах «проверить в налоговой»). Клуб, где есть место каждому, например нацику-мезогину, участвующему в угрозах женщинам. Роман является тренером клуба — он есть на фото и видео, в списке тренеров, — написала Дарья в своем инстаграме.

Сам Роман Литасов не стал избегать ответственности за свой поступок.

«Прости, пожалуйста, был не прав. Написал херню, уже уволили. Я всё осознал. Херню сморозил. Если можно, то извини. Прошу прощения от чистого сердца. Всё понял», — написал парень девушке.

Скриншот этого письма был тут же продемонстрирован Дарьей на ее странице. Но девушка, судя по ее реакции, не была намерена так легко забывать о случившемся.

«Честно говоря, мне не особо важно, уволили Литасова или нет. Важно, с какой общественной реакцией столкнулись он и клуб, и что публично от него отреклись. Афишировать его участие где-либо они точно не будут, многие другие клубы не захотят в случае чего брать его на работу, а внешность у него достаточно узнаваемая, чтобы девчонки в Омске знали, у кого тренироваться не нужно и чтобы какое-то время он оставался под пристальным общественным наблюдением. Даже господин Поздняков публично отрекся от Литасова в своем канале. … Личность человека устанавливается часто проще, чем мы думаем. И ответ на эти действия может быть более чем реальный, — подытожила Дарья Серенко.

Значит, не простила…

10 глупых вопросов феминистке

С точки зрения социума женщина и мужчина должны обладать равными социальными правами и возможностями.

Многие мужчины любят приводить пример с работой на шахте или службой в армии. При этом мало кто слышал о списке запрещенных для женщин профессий, в котором 456 наименований (в основном промышленные специальности). Шахтерский труд входит в этот список, но женщины работают шахтерами в городках и поселках, где другой работы нет. Официально их зачисляют на работу «около» шахты (что разрешено), но фактически они трудятся в самой шахте и получают не по труду, а по записи.

Феминистки борются за то, чтобы этот список запрещенных профессий отменить. И в армии женщины давно служат (правда, только по контракту, и они же выступают за то, чтобы вся армия перешла на контрактную основу).

2. Женщины в России и так уравнены с мужчинами в правах: получают такие же зарплаты, могут учиться, избираться в правительство. За что вы, собственно, боретесь?

То, что равенство уже достигнуто, не более чем миф. Известно, что за одну и ту же работу на одной и той же должности женщина в России получает на 30% меньше, чем мужчина.

И не забывайте о так называемом «стеклянном потолке», который ограничивает карьерный рост женщин. Среди директоров предприятий, управленцев высшего звена, руководителей вузов женщин очень мало. И не потому, что они не хотят или не справляются. Нас просто не пускают. Сколько женщин в Государственной Думе? Около 70 — это 15% от общего числа депутатов. При том, что в стране больше 50% населения женщины. Вот за это и боремся — не только за равные права на бумаге, но и за равные возможности для их реализации.

3. Если феминистки борются за равенство с мужчинами, значит ли это, что и тяжелые сумки такая женщина носит наравне с мужчинами?

Если бы женщины в России носили тяжелые сумки наравне с мужчинами, кто бы семью кормил? Кто бы урожай с дачного участка на себе привозил? Увы, пока мужчины носят в карманах сигареты и наличку, женщины тащат на себе продукты, детей, стройматериалы, чемоданы и прочий скарб.

4. А как насчет счета в ресторане? Феминистки против того, чтобы за них платили?

Если, оплачивая счет в ресторане, мужчина покупает ночь с женщиной, то мы против такой купли-продажи. Мы вообще категорически против того, чтобы женщину рассматривали как товар.

Но представим такую ситуацию. Мужчина понимает, что государство его коллеге-женщине недоплачивает, а ему «за красивые штаны» переплачивает, и решает исправить этот перекос хотя бы в данном конкретном случае. Он приглашает коллегу в ресторан, платит по счету, а после везет ее в круглосуточный супермаркет, закупает продуктов на неделю, тащит сумки до ее квартиры, желает ей спокойной ночи и уезжает ночевать к себе. Такую одиночную акцию протеста против трудовой дискриминации женщин феминистки не только не осудят, а наоборот, будут всячески приветствовать.

Только, увы, даже представить себе такое многим сложно.

Кто может быть феминисткой? – The Visitation Voice

Слово «феминизм» может иметь тяжелый оттенок и вызывать самые разные чувства. Быть феминисткой означает быть последователем феминизма и его убеждений. Если быть точным, словарное определение феминизма, согласно Мерриам Вебстер, звучит так: «Теория политического, экономического и социального равенства полов». Хотя это определение описывает, что такое феминизм, оно не объясняет, кто должен в него верить и если и почему мы должны верить в феминизм.

На TedTalk выступила Чимаманда Нгози Адичи, и она считается одновременно феминисткой и активисткой. TedTalk называется «Мы все должны быть феминистками». Также есть статья/рассказ, который она опубликовала. Это адаптация того, что из себя представляет ее TedTalk, и она называется так же, как и ее TedTalk. Я настоятельно рекомендую вам посмотреть ее TedTalk и/или прочитать ее рассказ. Ссылка на ее TedTalk приведена ниже, а ее историю можно прочитать в библиотеке или купить в книжном магазине.

Адичи за свою жизнь испытала множество различных форм феминизма, и она дает выдающийся пример того, что значит быть феминисткой и кто может быть феминисткой. Выступая на TedTalk, она была полна энергии и полна описательных историй, которые заинтересовали ее аудиторию.

Итак, что же значит быть феминисткой и кто может быть феминисткой? По правде говоря, быть феминисткой означает много разных вещей для разных людей, но, как правило, все они так или иначе разделяют одни и те же убеждения.На TedTalk Адичи она поделилась своим мнением о том, что быть феминисткой значит верить в феминизм.

Иногда то, что тебя называют феминисткой, может иметь негативное значение, но, с другой стороны, то, что тебя называют феминисткой, может вызвать у тебя чувство гордости. Адичи гордится тем, что ее называют феминисткой. В детстве ее лучший друг называл ее феминисткой, и он не имел в виду комплимент. Это заставило Адичи задуматься о том, что люди имеют в виду, когда используют термин «феминистка». На самом деле, она все еще выясняет, что именно означает быть феминисткой, но она знала, что то, что чувствовала ее подруга, было не тем, что она чувствовала. слово феминистка.

Адичи и раньше сталкивалась с сексистским поведением и рассказала о том, что она думает об этом опыте. Адичи приводит пример того, как она была со своим другом, который был мужчиной, и она дала чаевые человеку, который ей помогал. Человек, которого она подсказала, крикнул ее другу по имени Луи и сказал: «Спасибо, сэр!» Адичи только улыбнулась и больше думала о том, как наше общество должно измениться. Мужчина, которому она дала чаевые, думал, что деньги пришли от ее друга исключительно потому, что он мужчина.

Затем Адичи переходит к разговору о том, что именно значит быть феминисткой. Ее определение таково: «Мужчина или женщина, которые говорят да, есть проблема с полом, и нам нужно ее исправить». Адичи также говорит в конце своего выступления на TedTalk, что самый большой феминист, которого она знает, — это ее брат.

Для Адичи быть феминисткой означает признать, что наше общество нуждается в изменениях, потому что наши гендеры не равны. Она даже описывает, как общество формирует стереотипы и давление на мужчин, заставляя их чувствовать себя мужественными и маскировать свои эмоции.Адичи не согласна с этим давлением и верит в равенство обоих полов. Адичи говорит: «Гендер определяет, какими мы должны быть, но не то, какие мы есть». Затем она говорит: «Я больше не извиняюсь за свою женственность, потому что это то, кто я есть». Она хочет, чтобы каждый мог так себя чувствовать, и чтобы каждый получил силу благодаря тому, кто он есть, а не за счет изменения себя.

Итак, быть феминисткой — значит верить в феминизм, быть равным мужчинам, а не превосходить их, гордиться своим полом и прославлять других женщин такими, какие они есть.Феминизм не в том, чтобы унижать друг друга, быть или желать, чтобы вы были выше мужчин, или не верить в силу быть женщиной.

И, наконец, ответ на вопрос, кто может быть феминисткой, — каждый! Адичи сказала, как упоминалось ранее, что ее брат — самый большой феминист, которого она знает! Абсолютно каждый может быть феминисткой независимо от пола, и каждый может верить в феминизм столько, сколько хочет. Адичи верит в силу феминизма и считает, что наш долг как общества изменить тот факт, что женщины не равны мужчинам.Итак, я оставлю вас с этими последними советами из цитаты, которую сказал Адичи: «Культура не делает людей. Люди делают культуру. Если это правда, что полная человечность женщины не является нашей культурой, тогда мы можем и должны сделать ее нашей культурой».

Что значит быть феминисткой? Объяснитель для детей

Слово «феминистка» часто упоминается, но вы действительно понимаете, что значит быть феминисткой? И есть ли у вас представление о том, почему и как вы хотите, чтобы ваши дети — любого пола — воспитывались в соответствии с феминистскими идеалами?

Ознакомьтесь с пояснением ниже, чтобы узнать истинное значение феминизма, удобные для детей способы представить его и идеи, как включить феминизм в вашу занятую семейную рутину.Потому что феминизм для всех!

Что значит быть феминисткой?

С феминизмом связано множество мифов и неверных стереотипов. Например, вы когда-нибудь читали или слышали, как кто-то говорит, что феминистки ненавидят мужчин? Или что феминизм означает дискриминацию мужчин? Это просто неправда! Но это то, что большинство из нас слышали, и если ваши дети еще не столкнулись с этими ложными идеями, в конечном итоге они это сделают.

Но вы можете помочь им понять, что на самом деле означает феминизм и насколько он важен для людей любого пола.Вот как начать…

Вы можете сказать своим детям:

«Феминистка — это любой, кто стремится к равным правам для всех полов. Феминистка может быть мужчиной или женщиной, политическим активистом, выступающим за права женщин, или кем-то, кто просто хочет поднимать настроение женщинам и девочкам в их повседневной жизни».

«Причина, по которой феминизм обычно ассоциируется с правами женщин и «девичьей силой», заключается в том, что женщины и девочки исторически имели гораздо меньше социальной, политической и экономической власти, чем мужчины и мальчики.

Вокруг нас по-прежнему много несправедливых гендерных норм — поговорите о них со своими детьми, чтобы они научились их распознавать. Всего несколько примеров:

  • Девочек и женщин обычно больше хвалят или критикуют за их внешний вид, чем мальчиков и мужчин.
  • Женщины часто больше занимаются неоплачиваемым уходом за детьми и работой по дому, даже если их партнеры-мужчины имеют для этого больше свободного времени.
  • Большинство жертв гендерного насилия — женщины и трансгендеры.
  • Все 46 президентов США были мужчинами, а 48 из 49 вице-президентов были мужчинами.

Зачем растить детей-феминисток?

Любой, кто хочет больше возможностей и более справедливого общества для будущих поколений, должен попытаться воспитать феминистских детей.

Автор Чимаманда Нгози Адичи писала, что «мечтать и планировать другой мир… вот как мы начинаем: мы должны иначе воспитывать наших дочерей. Мы также должны воспитывать наших сыновей по-другому.

Независимо от пола вашего ребенка, вы, вероятно, хотите, чтобы он рос с феминистскими ценностями, чтобы он был тем, кто:

  • Уважает, сопереживает и прислушивается к людям любого пола
  • Не поддерживает (сознательно или бессознательно) вредные тенденции, такие как насилие в отношении женщин и трансгендеров
  • Знает, как постоять за кого-то (включая себя), с которым обращаются несправедливо

Советы по воспитанию детей-феминисток:

Признание невидимого и эмоционального труда: Когда кто-то (часто женщина) выполняет задачу, которую легко принять как должное, например, организует свидание, готовит обед или пополняет запас туалетных принадлежностей, укажите на это своему ребенку и обсудите, как поблагодарить или поддержать этого человека.

Не игнорируйте сексистские комментарии: Если вы или ваш ребенок видите или слышите что-то неуважительное по отношению к женщинам или трансгендерам, не отмахивайтесь — обсуждайте это! Задавайте такие вопросы, как: «Как вы думаете, они сказали бы это мальчику?» и «Как мы должны реагировать, если это повторится?»

Сознательно слушайте и учитесь у женщин и трансгендерных людей: Активно ищите книги, шоу, видео, фильмы и аккаунты в социальных сетях, написанные не цисгендерными мужчинами, поскольку их голоса уже доминируют в большей части общества.Дети усваивают важные ценности через средства массовой информации, которые вы потребляете всей семьей.

Найдите способы поддержать людей, у которых меньше социальной власти: Поднимите голоса маргинализированных людей, убедившись, что их услышат на собраниях и в классах. Если вы видите, как кого-то игнорируют или отталкивают в сторону, вы можете сказать: «Подождите, я хочу больше узнать об идее X».

Посмотрите, что вы можете изменить в своем домашнем хозяйстве: Есть ли член семьи мужского пола, который мог бы взять на себя больше ответственности за уход за детьми или работу по дому? Вам нужно больше поддерживать интерес мальчика к выпечке или интерес девочки к строительству? Вы привыкли называть все мягкие игрушки и неодушевленные предметы в доме «он»?

Примите участие в жизни общества: Ищите местные организации и кампании, которые поддерживают права и потребности малообеспеченных женщин и/или представителей ЛГБТК, и узнайте, как ваша семья может принять участие в сборе средств, мероприятиях, волонтерстве, пожертвованиях и т. д. .


Закрытие школ, проблемы с уходом за детьми или другие проблемы, связанные с коронавирусом? Найдите поддержку, советы, мероприятия, чтобы развлечь детей, возможности обучения и многое другое в нашей группе Coronavirus Parents: Parenting in the Pandemic на Facebook.

Для получения текущих обновлений по вопросам, связанным с коронавирусом, и вопросам, которые затрагивают детей и семьи, пожалуйста, найдите дополнительные ресурсы здесь.


Почему молодые женщины не хотят быть связанными с феминизмом | by Shruti 🦋

По правде говоря, быть феминисткой — это не выбор, а обещание

Фото Youngoldman на iStock

ФЕМИНИЗМ или ФЕМИНИСТКА

Куда именно забрели ваши мысли после прочтения этих двух слов? Женщины, да?

По сути, это одно из первых недоразумений, которое наше общество заставило нас поверить в то, что человек любого пола, верящий в феминизм, является феминисткой, к которой относятся не только женщины, но и мужчины, к сожалению, за последние несколько лет слово «феминизм» был горячей темой для различных споров, в результате чего феминистское движение стало табу в разных странах, из-за чего даже женщины не хотят, чтобы их называли феминистками, по той причине, что в большинстве случаев они этого не делают. Не хочу, чтобы вас ассоциировали с сексизмом, ненавистью к мужчинам или представлением женщин как превосходящего пола по отношению к мужчинам.

Теперь возникает главный вопрос: за это ли борется феминизм? Это взгляды феминисток? Это действительно человеконенавистничество? Нет, абсолютно нет.

Защита феминизма основана на равных правах для всех полов, феминизм не только связан с равными правами для всех полов, но также верит в равенство внутри каждой расы и религии, и если вы верите в равенство и уравниловка тоже, извините, но вы тоже феминистка.

С течением времени многие люди запутались в терминологии слова «феминизм», в основном их беспокоило, почему движение, продвигающее равенство, следует называть феминизмом/феминистским движением, а не чем-то более либеральным, например гуманизм?

Гуманизм не имеет ничего общего с правами человека; вместо этого это мировоззрение, которое придает первостепенное значение человеческому мозгу, а не какой-либо религии, сверхъестественному или божественному.Это система мыслей, которая фокусируется на том, насколько прекрасной может быть работа человеческого разума, вера в то, что людям не нужно полагаться ни на что необъяснимое, кроме как на самих себя.

Гуманизм никоим образом не связан с равноправием женщин и мужчин. вместо этого он полностью основан на науке и научных методах, к которым люди могут обратиться, заменив религиозные практики, с целью принятия решений и решения своих проблем. поэтому гуманизм становится чем-то совершенно иным, чем отстаивание прав человека и равенства между всеми людьми.

Есть ли кто-нибудь, кто действительно может сказать, что с незапамятных времен не было гендерного неравенства, особенно неравенства, которое было в значительной степени направлено на женскую часть общества во всем мире? Можем ли мы без чувства вины игнорировать тот факт, что женщины уже много лет являются жертвами дискриминации?

Мы все хотим и всегда хотели жить в обществе, которое относится ко всем одинаково, но для создания этого общества равенства женщины когда-либо получили бы те же права, что и мужчины, если бы они не высказались за себя, или мы были бы где бы мы сейчас были, если бы они не получили движение, которое сосредоточилось исключительно на поднятии статуса женщин на той же платформе, что и у мужчин.

Некоторые могут возразить, сказав, что все это было в прошлом или времена изменились, я знаю, что времена изменились, и мы все тоже, но даже если мы говорим о нашем времени, если мы сохраним образованных и привилегированных женщин, которые Наслаждайтесь равенством в своих лучших проявлениях, как и я на мгновение в стороне, разве нет еще женщин, которым приходится сталкиваться с несправедливостью, потому что они просто …. женщины? может быть, не в вашем городе, может быть, не в вашем городе, может быть, не в вашей стране, а где-то там, это все еще происходит, и это наш долг, тех, кто привилегирован, тех, кто может решить это в больших масштабах, тех, кто может заставить людей понять реальный смысл этого, сделайте это.

Слово «феминизм» вызвало больше споров относительно его названия, а не того, что оно означает, поэтому, пытаясь положить конец всем этим сомнениям и вопросам, по крайней мере для себя, я провел небольшое исследование и обнаружил термин «феминизм». был получен из избирательного движения начала 1900-х годов, когда исторически женщины боролись за свое право голоса. Следовательно, движение было сосредоточено почти только на женщинах, потому что, давайте посмотрим правде в глаза, зачем мужчинам бороться за право, которое у них уже есть?

Даже, согласно словарю Уэббера, феминизм — это убеждение в том, что мужчины и женщины должны иметь равные права и возможности в нашем обществе.Он называется феминизмом только потому, что он направлен на расширение прав и возможностей женщин, а не потому, что его идеология унижает мужчин.

Я встречал и знаю так много женщин моего возраста, которые говорят что-то вроде:

«Я не феминистка, потому что я люблю своего отца, брата, мужа или сына»

или

«Я не мне нужен феминизм, потому что я образованная и уже наделена полномочиями»

Я даже нахожу в Интернете фотографии людей, держащих в руках газету, на которых написано: «Мне не нужен феминизм, потому что я уважаю мальчиков»,

Честно говоря, я нахожу эти картинки неприятными до глубины души, потому что феминизм действительно уважает мужчин, как я уже объясняла, быть феминисткой не значит ненавидеть мужчин, ненависть никогда не была, никогда не будет и никогда не будет решением любой проблемы в этом мире.

Феминизм просто хочет равенства и прав человека. То же самое для каждого человека, женщины, мужчины, транссексуала, мусульманина, христианина, гомосексуалиста, гетеросексуала, кем бы человек ни хотел быть. то, что вы работаете на благо одного пола, не означает, что вы должны пренебрегать другим.

То, что вы уже образованы и привилегированы, не означает, что вы не можете быть феминисткой, по правде говоря, феминизм никогда не был о том, что вы можете сделать для себя как женщина, это о том, что вы можете сделать для своих сестер которые не получают такого же равенства, как вы.

Я долгое время был женщиной, и было бы очень глупо с моей стороны не быть на своей стороне. По правде говоря, быть феминисткой — это не выбор, а обещание. Обещание, которое я дал своей матери, своим сестрам и всем перед кем-либо, самому себе с того дня, как я был благословлен телом женщины. Для меня феминизм занимает особое место в моем сердце. Это не просто движение, которое я поддерживаю, это вера, надежда на лучшее будущее и образ жизни, которым я очень хотел бы следовать.

Если бы кто-нибудь спросил меня о моем представлении об идеальном мире, ответ, по моему мнению, был бы предельно ясен: феминистский мир, мир, в котором к нам относятся не иначе, чем к мужчинам, мир, в котором наши голоса были бы услышанное и мнения будут иметь одинаковое значение.

Как по мне, феминистский мир — это мир, в котором каждой женщине будут предоставлены те же возможности, что и любому мужчине ее возраста. Мир, который не только принимает и поощряет независимость женщин, но и побуждает мужчин выражать свои чувства.

Если мы хотим добиться каких-либо изменений, мы должны быть этими изменениями.

Никакие правила, никакие общественные организации, никакие кампании не могут нас спасти, кроме нас самих. Легче сказать, чем сделать, но это единственный способ преодолеть эти проблемы, пока человек боится высоты, он не сможет достичь вершины горы.Давайте объединимся и осуществим изменения, которые мы хотим видеть, и добьемся уважения и свободы, которых мы заслуживаем как мать, сестра, дочь, женщина и человек.

Пора перестать ждать, пока рыцарь в сияющих доспехах придет и заберет нас. Пора перестать обвинять других в том, с чем мы столкнулись. Пора нам проснуться от глубокого сна, пора нам, кто в силах, помочь другим нашим дорогим сестрам. Пришло время принести свет и потерянную надежду в жизнь тех, кто чувствует себя побежденным.

Пришло время сражаться в собственных боях.

Пришло время каждой девушке свободно гулять по ночам, не опасаясь стать добычей.

Пришло время маленькими шагами достичь чего-то большого и того, что принадлежит нам по праву рождения.

Пришло время дать каждой женщине по-настоящему полномочия и уважение, которого она заслуживает, и пришло время сообщить всем, что у нас тоже есть равные права во всем.

Наконец, я хотел бы сказать, что феминизм для тех, кто хочет вступить в борьбу за женщин, и больше всего заслуживают доверия сами женщины.Так что никогда не стыдитесь называть себя феминисткой. И самое меньшее, что другие могут сделать, это поощрять их не отказываться от борьбы, вместо того, чтобы осуждать и обескураживать их.

Я хотел бы закончить свою статью цитатой :

Феминизм не в том, чтобы сделать женщин сильнее. Женщины уже сильные. Речь идет об изменении того, как мир воспринимает эту силу ~ Г. Д. Андерсон

Спасибо за прочтение.

Как стать лучшей феминисткой: что на самом деле означает быть феминисткой?

Из чего состоит личность женщины и что значит быть женщиной в современном мире? В современном обществе больше, чем когда-либо прежде, женщины занимают руководящие должности.Тем не менее, с этой властью по-прежнему связаны обременительные двойные стандарты из-за того, что она женщина. Нам нужен феминизм.

Кредит изображения: Flickr

Тем не менее, многим становится очень неудобно, когда упоминается термин феминизм, из-за непонимания феминизма, а также из-за страха быть связанным с радикальным движением. Движение, запятнанное патриархатом.

Другими словами, глобальное сообщество мужчин, возмущенных сохранением авторитета женщины, и поскольку патриархат является правящим обществом, остальная часть общества также отвергает феминизм.

В этой статье мы углубимся в термин «феминистка» и попытаемся выяснить, что именно пошло не так.

Неверное толкование феминизма

Многие женщины боятся отождествлять себя с термином «феминизм» из-за сопутствующих ему негативных коннотаций. Феминизм ассоциируется с разгневанными женщинами и «ненавистниками мужчин», которые представляют угрозу для общества, и многие люди избегают какой-либо связи с движением.

Для сравнения, те, кто ассоциирует феминисток с «мужоненавистниками», не хотят, чтобы женщины использовали свой голос, а предпочитают молчать и мириться с угнетением.Женщины злятся из-за того, что их угнетают, но не путайте этот оправданный гнев с ненавистью, когда на самом деле речь идет о равенстве.

Кредит изображения: Unsplash

Многие люди не понимают, что феминизм — это теория политического, экономического и социального равенства полов. Из чего следует, что не хватает именно этого. В своей деятельности мы встречали множество контраргументов, утверждающих, что женщины и мужчины равны в современном обществе. Но, мы утверждаем, что мы еще не совсем там.

В нашем мире все еще существует мощная сила права мужчин, которую многие не считают антиженской.Проявляется ли это в работе, когда ваши идеи закладываются как идеи вашего коллеги-мужчины, или проявляется ли это во власти над нашими телами, когда наш выбор сделать аборт управляется за нас.

Итак, чтобы развенчать утверждения о том, что женщины и мужчины сегодня равны, нам нужно спросить , почему мы еще не добрались до него? Что мы можем сделать?

Как мне быть феминисткой в ​​современном обществе?

Феминизм – это равенство мужчин и женщин. Мы не совсем уверены, почему это считается «радикальным» убеждением.Это не радикальное представление о том, что женщины заслуживают равных возможностей с мужчинами. Однако из-за того, что за это шла борьба, оно стало радикальным политическим, экономическим и социальным движением.

Нам нужно лучше понимать феминизм в наше время и прислушиваться к тому, что женщины говорят о своем собственном женском опыте. Когда мы слышим сегодня слово «феминистка», обычно люди отвергают этот ярлык. Но почему?

Кредит изображения: Unsplash

Быть феминисткой сегодня по-прежнему имеет тот же импульс и мотивацию, что и во время первой волны феминизма в 19 веке в западном мире, когда женщины вышли на улицы за право голоса женщин .

Важно отметить, что, хотя 170 лет назад женщины вышли на улицы, борясь за наше право голоса и победили, не каждая страна имеет одинаковую историю . Игнорирование этого вредно для феминизма.

Рассмотрим: феминизм как глобальное движение

Сегодня право голоса женщин в таких странах, как Пакистан и Афганистан, бессильно, поскольку многие женщины нуждаются в разрешении своих мужей, чтобы выйти из дома, не говоря уже о том, чтобы попросить разрешения проголосовать.Женщины также сталкиваются с возможностью запрета со стороны членов семьи или деревенских старейшин при входе в регистрационный центр или избирательный участок.

Кредит изображения: Рейтер

Поскольку большая часть западного мира обеспечила право голоса для женщин, борьба за право голоса превратилась в другую борьбу за права женщин. К ним относятся право на наше тело, право на равную оплату труда, право на образование, а также возможности карьерного роста. Опять же, некоторые могут сказать, что эти возможности обычно доступны для женщин, но мы должны признать мировое сообщество женщин .

Рассмотрим: интерсекциональный феминизм

Чтобы стать более информированными в отношении феминизма, нам нужно признать интерсекциональность внутри движения феминизма.

Как мы уже говорили, многие антифеминистки будут утверждать, что женщины не угнетены, и их беспокоит то, что они слышат о сегрегации между полами. Они утверждают, что женщины до сегодня имеют равные возможности, что приводит к дезинформированной идеологии о том, что равенство достигнуто .С другой стороны, есть также много антифеминисток, которые просто не любят женщин, объективируя нас и унижая нас. Итак, у нас есть два примера людей против феминизма, и они удивляются, почему мы злимся!

Чтобы стать лучшей феминисткой, понимание интерсекциональности имеет решающее значение. Интерсекциональность рассматривается как теоретическая основа, которая стремится понять дискриминацию и привилегии через социальную и политическую идентичность, такую ​​как пол, пол, раса, класс, сексуальность, религия, способности и внешний вид.

Если вы женщина и говорите, что у вас равные с мужчинами возможности, спросите себя, цветная ли вы женщина? Вы ЛГБТК+? Каков ваш личный опыт? Это кажется узким взглядом привилегированного западного мужчины или женщины быть слепым к угнетению.

Кредит изображения: Unsplash

В ответ на предположение, что женщины теперь полностью политически, экономически и социально равны мужчинам, мы должны рассматривать женщин как единое целое.

Говоря о феминизме, мы должны признавать женщин во всем мире. Недостаточно предположить, что каждая культура находится на одном и том же пути развития. Тот факт, что в Европе и Северной Америке женщинам не приходится иметь дело с договорными браками или отсутствием доступа к образованию, не означает, что это не происходит где-либо еще.

Вы не можете упростить проблему, сказав: «Ну, этого не существует в моей реальности, поэтому это не реальность для других людей».  Это привилегия.

Какие существуют виды феминизма ?

Размышляя о феминизме, мы должны рассматривать феминизм в глобальном масштабе. Таким образом, нам необходимо рассмотреть различные категории феминизма.

Либеральный феминизм

Определение термина либеральный означает быть открытым для нового поведения или мнений и готовым отказаться от традиционных ценностей. Таким образом, либеральный феминизм фокусируется на обеспечении индивидуальных прав женщин, а не на прямом вызове обществу и его системе репрессивных правил.Примером либерального феминизма является суфражистское движение, в котором женщины боролись за свое право голоса. Однако их борьба привела к радикальному движению феминизма.

Радикальный феминизм

Слово радикал определяется как основательное изменение или действие, влияющее на фундаментальную природу чего-либо. Поэтому радикальный феминизм занимается самой идеологией угнетения женщин. Радикальный феминизм возлагает на патриархат и сексизм ответственность за несправедливость в отношении женщин в целом и наших прав независимо от расы, возраста, культуры или сексуальной ориентации.

Радикальный феминизм вырос из движений за гражданские права и других движений за мир, когда люди начали подвергать сомнению и бросать вызов подчинению женщин, а также понимать, откуда проистекает подчинение женщин. Таким образом, радикальный феминизм повлиял на феминизм во всем мире.

Марксистский и социалистический феминизм

Феминистки, основанные на марксизме и социализме, связывают угнетение женщин
с капиталистическими экономическими системами. Многие другие феминистки утверждают, что эта форма политической власти является ключевой причиной подчинения женщин.

Марксистский феминизм исследует способы эксплуатации женщин при капитализме, уделяя особое внимание работе по дому и концепции гендерного труда. Марксистский и социальный феминизм по существу замечает эксплуатацию женщин в домашнем рабстве.

Черный феминизм

Черный феминизм вырос из теории интерсекциональности — термина, придуманного американским юристом Кимберле Креншоу. В своем аргументе Креншоу обсуждала, что опыт быть чернокожей женщиной нельзя понять просто через опыт того, чтобы быть черным или быть женщиной.Каждый опыт считается независимым друг от друга.

Черный феминизм учит тому, что будучи черной женщиной, вы подвергаетесь определенному социальному подчинению с точки зрения пола, расы и классового угнетения.

Культурный феминизм

Культурный феминизм фокусируется на фундаментальных различиях между женщинами и мужчинами в отношении биологии, личности и поведения. Это движение проливает свет на природу женщин как на более добрых и нежных по сравнению с мужчинами и на то, что мир выиграет от женщин у власти.

Транснациональный или глобальный феминизм

Транснациональный или глобальный феминизм в первую очередь занимается интерсекциональностью и признает, что глобальные проблемы по-разному влияют на каждую женщину. Это феминистское движение исследует неравенство между различными маргинализованными группами в мире.

Эко-феминизм

Экофеминизм подчеркивает, что патриархат угнетает не только женщин, но и человечество, всех живых существ и планету в целом.Экофеминизм рассматривает права и возможности женщин как благотворные для мировой политической, экономической, социальной и культурной сферы с учетом всех живых существ.

Экофеминизм — прямой пример экологической этики. Экофеминизм обращает свою активность на взаимосвязь между угнетением женщин, других людей, подчиненных расе и классу, а также властью и контролем над природой и окружающей средой.

Визионерский феминизм

Визионерский феминизм известен тем, что продвигает «любящую политику» с акцентом на роли мужчин в обществе.Это движение основано на признании и любви как женщин, так и мужчин. Визионерский феминизм стремится положить конец патриархату, утверждая, что любовь не может существовать ни в каких отношениях, где есть власть и контроль.

Как мне активно стать лучшей феминисткой?

Пункты, которые мы обрисовали до сих пор, являются отличной отправной точкой в ​​​​переосмыслении феминизма для себя. Однако, чтобы стать лучшей феминисткой, важно активно переопределять феминизм .

Однако, чтобы лучше понять это радикальное движение, мы настоятельно рекомендуем ознакомиться с книгой Чимаманды Нгози Адичи «Дорогая Иджеавеле, или Феминистский манифест в пятнадцати предложениях» .

В этой книге Адичи рассказывает о том, как стать лучшей феминисткой. Итак, мы включили восемь наших личных фаворитов, потому что мы считаем, что каждый должен знать эти основные принципы для улучшения своего определения феминизма.

1. Будьте цельной личностью

Не определяйте себя одной ролью. Вы больше, чем просто мать, или просто жена, или просто деловая женщина. Работайте над тем, чтобы быть всесторонне развитым и доверять себе все, что вы делаете.

2. Нейтрализовать существующие гендерные роли

Работа по дому — это не только обязанность женщины. Если вы живете в доме, вы также несете ответственность за его уборку и содержание. Также никогда не следует предполагать, что женщина возьмет на себя роль сиделки. Женщины и мужчины должны разделять эту ответственность и делить роли поровну.

3. Практика самостоятельности

Учат гендерным ролям. Никогда не говорите ребенку, что он может или не может что-то делать в зависимости от пола.Практикуйте уверенность в себе, не полагайтесь на гендерные роли.

4. Заявите о своей личной силе и прославьте ее

Женщинам не нужно разрешение, чтобы что-то делать. Женщинам не нужно просить своих мужей «разрешить» им что-то сделать. Это представление о том, чтобы спрашивать разрешения, подразумевает, что мужчины по своей природе выше и сильнее. У каждого есть своя личная власть принимать решения и достигать целей.

5. Перестаньте ассоциировать брак с достижением

Уф – это большой.Общество говорит молодым женщинам, что без мужчины они неполноценны. Что их существование и счастье зависят от мужчины. Почему молодых девушек учат стремиться к замужеству? Это приводит только к неравномерному обмену в браке, когда женщины больше жертвуют. Это женщины должны отказываться от своей фамилии, не так ли? Трудно научить детей тому, что брак — это цель жизни. Это учит нас тому, что быть одному нехорошо и не страшно.

6. Практикуйте подлинность, а не симпатию

Нас, женщин, высмеивают за нашу привлекательность.Мы часто слышим это с такими фразами, как «Улыбнись!» «Взбодриться!» Когда вы в последний раз слышали, как кто-то говорит мужчине улыбаться на улице от незнакомца? Одно дело быть честным и добрым, но быть милым не обязательно.

7. Отказ от биологии как основы социальных норм

Мужчина не обязан быть кормильцем из-за своей биологии. Физическое превосходство мужчины также не дает мужчине дополнительных привилегий. Идея о том, что «это в вашей биологии — быть определенным образом», не является достаточно сильным основанием для приписывания личностных черт полу.Перестаньте позволять биологии управлять нашими социальными ожиданиями от нас.

8. Говорите открыто о сексе

Женщин стыдят за секс, а мужчин прославляют. В каждой культуре мира женщины высмеиваются за сексуальное поведение. Общество ожидает от женщин сексуальности, но не сексуальности . Нам нужно забыть о стыде, окружающем секс, и понять, что унизительно связывать секс с унижением.

Вы феминистка?

Надеемся, что эта статья улучшит ваш взгляд на феминизм или поможет вам стать более образованной в том, как стать лучшей феминисткой.Если вы из тех, кто обычно отвергает термин феминистка , возможно, это позволило вам открыть свой разум для переопределения термина для себя.

Женщины имеют право на равные возможности. Мы имеем право ходить по улице, не подвергаясь словесным, физическим или сексуальным домогательствам. Мы имеем право не опасаться за свою безопасность. Мы имеем право на наши тела. Мы имеем право на нашу свободную волю. Мы имеем право на нашу власть. Мы имеем право на наши убеждения. Мы имеем право на нашу автономию.Мы имеем право на наш голос.

Чтобы узнать больше, посмотрите наш подкаст меняет свой опыт (она.) на Apple, Spotify или везде, где вы слушаете свои подкасты. Мы выпускаем новые серии каждый вторник.

Для получения дополнительных сообщений в блоге, похожих на эту тему, ознакомьтесь с нашей статьей Что такое нетрадиционная женщина?


Тиана и Софи из
меняют свой опыт .

.

Написать ответ

Ваш адрес email не будет опубликован.