Прагматиком: Недопустимое название — Викисловарь

Содержание

Прагматик — это… Что такое Прагматик?

Прагматизм — термин, употребляемый в исторической науке с довольно различными значениями. Слово «прагматический» (греч. πραγματιχός) происходит от πραγμα, что значит деяние, действие и т. п. Впервые это прилагательное применил к истории Полибий, назвавший прагматической историей (греч. πραγματιχή ίστορία) такое изображение прошлого, которое касается государственных событий, причём последние рассматриваются в связи с их причинами, сопровождающими их обстоятельствами и их следствиями, а само изображение событий имеет целью преподать известное поучение. Прагматик — последователь, сторонник прагматизма, как философской системы. В повседневном варианте: прагматик — это человек, который выстраивает свою систему поступков, дел и взглядов на жизнь в аспекте получения практически полезных результатов.

Применение

Когда говорят о прагматической истории, обыкновенно имеют в виду или особенно выдвигают вперёд одно из трёх: или чисто политическое содержание истории (государственные дела), или способ исторического изложения (установление причинной связи), или, наконец, цель исторического изображения (поучение). Вот почему термин Прагматизм и страдает некоторой неопределённостью.

Центральным пунктом Прагматизма можно считать изображение именно человеческих действий в истории, хотя бы и не исключительно политических и не ради поучения, но такое, в котором разыскиваются прежде всего их причины и следствия, т. е. мотивы и цели действующих лиц. В этом смысле прагматическая история отличается от культурной, которая занимается не событиями, складывающимися из человеческих деяний (res gestae), а состояниями общества в материальном, умственном, нравственном и общественном отношениях, и связывает между собой отдельные факты не как причины и следствия, а как различные фазисы в развитии той или другой формы. С этой точки зрения исторические факты могут быть разделены на прагматические (события и человеческие поступки, их составляющие) и культурные (состояния общества и формы быта), и историческая связь может быть либо прагматическая (причинная), либо эволюционная.

Согласно с таким пониманием, прагматизмом в истории следует называть исследование или изображение причинной связи, существующей между отдельными поступками отдельных исторических деятелей или между целыми событиями, в которых действующими лицами являются не только единицы, но и целые группы, например, политические партии, общественные классы, целые государства и т. п. Такое понимание не будет противоречить определению, данному Полибием и большинством историков, употреблявших термин прагматизм.

Во всяком случае, прагматизм интересуется действующей в истории личностью, её мотивами и намерениями, её характером и страстями, одним словом, её психологией, которая должна объяснять её поступки: это — психологическая мотивация исторических событий. Причинность, царящая в мире явлений, проявляется в разных областях этого мира различным образом, вследствие чего и появляется необходимость специальных исследований причинности (напр., причинности в уголовном праве). В области истории этот вопрос разработан очень мало (см. Н. Кареев, «Сущность исторического процесса и роль личности в истории», СПб., 1890).

Теория прагматической истории должна была бы исследовать, как порождаются одни события другими, вызываясь разными переменами в волевой сфере действующих лиц под влиянием действия на них тех или других событий, которые сами, в последнем анализе, суть лишь какие-либо поступки. Прагматическая история отличается от последовательной именно проникновением во внутренний мир людей, с целью не только рассказать событие, но и представить его непосредственное действие на мысли и чувства современников, а также показать, как само оно сделалось необходимым ввиду существования у людей, его совершивших, тех или других мотивов и намерений. Ср. Е. Bernheim, «Lehrbuch der historischen Methode» (1894).

Прагматизм как философское течение ХХ века

  • Прагматизм (от греч. prágma, родительный падеж prágmatos — дело, действие), субъективно-идеалистическое философское учение. Основателем П. является Чарлз Сандерс Пирс.

История

В качестве философского течения прагматизм возник в последние десятилетия XIX века. Основы философской концепции прагматизма были заложены Чарльзом Пирсом .

Прагматизм становится популярным с 1906 г., когда последователь Пирса Уильям Джеймс прочел курс общедоступных лекций, которые были изданы под этим названием.

Третьим виднейшим представителем прагматизма был Джон Дьюи, развивший собственный вариант прагматизма, получивший название инструментализм

Положения прагматизма

Согласно прагматизму, объективность истины как таковой отрицается, а настоящей истиной считается та, которая даёт результаты, практически полезные.

Основные направления

Ссылки

Wikimedia Foundation. 2010.

Прагматик — это… Что такое Прагматик?

Прагматизм — термин, употребляемый в исторической науке с довольно различными значениями. Слово «прагматический» (греч. πραγματιχός) происходит от πραγμα, что значит деяние, действие и т. п. Впервые это прилагательное применил к истории Полибий, назвавший прагматической историей (греч. πραγματιχή ίστορία) такое изображение прошлого, которое касается государственных событий, причём последние рассматриваются в связи с их причинами, сопровождающими их обстоятельствами и их следствиями, а само изображение событий имеет целью преподать известное поучение.

Прагматик — последователь, сторонник прагматизма, как философской системы. В повседневном варианте: прагматик — это человек, который выстраивает свою систему поступков, дел и взглядов на жизнь в аспекте получения практически полезных результатов.

Применение

Когда говорят о прагматической истории, обыкновенно имеют в виду или особенно выдвигают вперёд одно из трёх: или чисто политическое содержание истории (государственные дела), или способ исторического изложения (установление причинной связи), или, наконец, цель исторического изображения (поучение). Вот почему термин Прагматизм и страдает некоторой неопределённостью.

Центральным пунктом Прагматизма можно считать изображение именно человеческих действий в истории, хотя бы и не исключительно политических и не ради поучения, но такое, в котором разыскиваются прежде всего их причины и следствия, т. е. мотивы и цели действующих лиц. В этом смысле прагматическая история отличается от культурной, которая занимается не событиями, складывающимися из человеческих деяний (res gestae), а состояниями общества в материальном, умственном, нравственном и общественном отношениях, и связывает между собой отдельные факты не как причины и следствия, а как различные фазисы в развитии той или другой формы. С этой точки зрения исторические факты могут быть разделены на прагматические (события и человеческие поступки, их составляющие) и культурные (состояния общества и формы быта), и историческая связь может быть либо прагматическая (причинная), либо эволюционная.

Согласно с таким пониманием, прагматизмом в истории следует называть исследование или изображение причинной связи, существующей между отдельными поступками отдельных исторических деятелей или между целыми событиями, в которых действующими лицами являются не только единицы, но и целые группы, например, политические партии, общественные классы, целые государства и т. п. Такое понимание не будет противоречить определению, данному Полибием и большинством историков, употреблявших термин прагматизм.

Во всяком случае, прагматизм интересуется действующей в истории личностью, её мотивами и намерениями, её характером и страстями, одним словом, её психологией, которая должна объяснять её поступки: это — психологическая мотивация исторических событий. Причинность, царящая в мире явлений, проявляется в разных областях этого мира различным образом, вследствие чего и появляется необходимость специальных исследований причинности (напр., причинности в уголовном праве). В области истории этот вопрос разработан очень мало (см. Н. Кареев, «Сущность исторического процесса и роль личности в истории», СПб., 1890).

Теория прагматической истории должна была бы исследовать, как порождаются одни события другими, вызываясь разными переменами в волевой сфере действующих лиц под влиянием действия на них тех или других событий, которые сами, в последнем анализе, суть лишь какие-либо поступки. Прагматическая история отличается от последовательной именно проникновением во внутренний мир людей, с целью не только рассказать событие, но и представить его непосредственное действие на мысли и чувства современников, а также показать, как само оно сделалось необходимым ввиду существования у людей, его совершивших, тех или других мотивов и намерений. Ср. Е. Bernheim, «Lehrbuch der historischen Methode» (1894).

Прагматизм как философское течение ХХ века

  • Прагматизм (от греч. prágma, родительный падеж prágmatos — дело, действие), субъективно-идеалистическое философское учение. Основателем П. является Чарлз Сандерс Пирс.

История

В качестве философского течения прагматизм возник в последние десятилетия XIX века. Основы философской концепции прагматизма были заложены Чарльзом Пирсом .

Прагматизм становится популярным с 1906 г., когда последователь Пирса Уильям Джеймс прочел курс общедоступных лекций, которые были изданы под этим названием.

Третьим виднейшим представителем прагматизма был Джон Дьюи, развивший собственный вариант прагматизма, получивший название инструментализм

Положения прагматизма

Согласно прагматизму, объективность истины как таковой отрицается, а настоящей истиной считается та, которая даёт результаты, практически полезные.

Основные направления

Ссылки

Wikimedia Foundation. 2010.

Быть прагматиком трудно


Да. Быть прагматиком трудно.

Пока те, кто является ярым приверженцем какой-либо «половинчатой» идеи сражаются за «свет против тьмы», прагматик видит слабые стороны и той, и другой позиции. Как, впрочем, и сильные. И делает собственный вывод. Который, конечно же, не понравится ни той, ни другой стороне.

Прагматик не заводит толпу. Его высказывания не вызывают сильных эмоций. Он не «зажигает сердца». Прагматик называет черное черным, а белое – белым. Причем, не на основе ощущений, а измерив частоту. И при этом признает наличие других оттенков.

Прагматика не слышно в общем крике. Его время наступает только тогда, когда объективная реальность заставляет принять трезвое решение. А это происходит совсем не часто. Ведь «идейные» отстаивают свою правоту до конца.

Прагматику трудно стать известным. Ведь он не обещает волшебства. Он занудно убеждает, что нужно много и упорно работать.

Ему трудно пробиваться. Ведь когда рассуждают о светлом будущем, он предлагает сделать что-нибудь полезное прямо сейчас.

Однако без прагматиков мир просто погибнет.

Пока харизматичный целитель убеждает всех со сцены встать и идти, прагматичный хирург делает парализованному пациенту операцию на спинном мозге. Хотя при этом, конечно, чуть-чуть надеется на бога.

Пока крикливый и титулованный оратор со сцены рассказывает всем, что они могут, оплатив билет, попасть сразу в счастье, прагматик изучает генетику и рассказывает о профориентации. Конечно же, он делает это скучнее «зажигательного оратора», поэтому и слушают его только те, у кого нет другого выхода.

Пока политики всех мастей кидаются громкими обвинениями и красивыми фразами, прагматичный дипломат ищет способ выйти из конфликта и спасти жизни тех, кто эмоциями и популизмом до этого конфликта довел.

Пока энергичный стартапер проводит красочные презентации фантастических проектов, прагматик строит цеха и лаборатории, в которых будет рождаться реальный востребованный продукт.

Пока «лидер» зовет за собой в великие свершения, прагматичный руководитель создает эти свершения шаг за шагом.

Так что, конечно же, миру нужны эмоции. И позитивные и негативные. И поэтому всегда будут те, кто эти эмоции создает. Однако держится он на прагматиках. Тех, кто просто делает свое дело.

 

Подписывайтесь на фейсбук Владимир ЗИМА

#рассуждалки

В эксклюзивном интервью Le Figaro Путин назвал Макрона прагматиком

Газета Le Figaro в номере, вышедшем в среду, 31 мая, публикует эксклюзивное интервью с президентом России Владимиром Путиным.

«Встретиться с Владимиром Путиным – это непростое дело, так как, без сомнения, это самый охраняемый человек в мире», – пишет Le Figaro, рассказывая об организации встречи журналистов с российским лидером. Еще 24 мая редакция Le Figaro получила положительный ответ на запрос об интервью от посла России в Париже Александра Орлова. Интервью для СМИ страны, в которую приезжает глава какого-либо государства, – это обычай, но не обязательство, отмечает газета.

После телефонных переговоров с администрацией Кремля двум журналистам газеты, Алексису Брезе и Рено Жерару, было дано разрешение встретиться с Путиным в российском культурном центре на набережной Бранли в Париже. Им даже позволили снимать интервью на камеру.

В понедельник, 29 мая, весь квартал вокруг культурного центра был оцеплен полицией, но в самом здании царила «спокойная и добродушная атмосфера». Началось долгое ожидание российского лидера. Журналисты отмечают портреты в зале, где занимаются русским языком дети, приходящие в культурный центр: Лермонтов, Пушкин, Достоевский, Толстой, Пастернак и Хрущев, а также маршал Жуков. «Ни одного портрета Ленина или Сталина, нет и портрета Путина», – пишут журналисты.

После двухчасового опоздания кортеж российского президента остановился перед культурным центром. «Повсюду забегали охранники», и из машины вышел «царь». «Он кажется столь же расслабленным, насколько напряжено его окружение», – отметили журналисты. Однако когда включились микрофоны и началось интервью, Путин «сосредоточился, как перед соревнованием по дзюдо».

Во время визита во Францию Владимир Путин посетил российский культурный центр на набережной Бранли REUTERS

Интервью было долгим и подробным. Владимир Путин прокомментировал как о внешнюю, так и внутреннюю политику РФ, отношения между Францией и Россией, а также Россией и США. На вопрос о первом впечатлении о встрече с Эмманюэлем Макроном российский лидер ответил, что с самого начала французский президент затронул внешнеполитические проблемы. «Конечно, у новоизбранного президента Франции есть свой взгляд на вещи, на двусторонние отношения, на международную политику. В целом это очень прагматичный взгляд, как мне кажется», – отметил Путин.

На встрече двух президентов был затронут вопрос Украины. Что касается Минских соглашений, Путин считает, что в их невыполнении прежде всего виноват Киев, поскольку власти Украины отказываются сделать первый шаг и дать автономию регионам Донбасса. «Это внутренний, украинский конфликт», – подчеркнул российский глава.

Говоря о сирийском военном конфликте, Владимир Путин подчеркнул конструктивную роль Турции и Ирана, которые входят в «переговорную четверку» по процессу, начатому в Астане. Что же касается позиции Европы, то вопросы нужно задавать ей. Почему России и Западу не удается сотрудничать в борьбе с международным терроризмом? По мнению российского президента, именно Запад не может договориться о совместных действиях, которые Россия постоянно предлагает, в том числе в рамках ООН. Кроме этого, в международной коалиции командуют американцы. «Мы открыты к сотрудничеству», «но это очень сложный процесс», — подчеркнул Путин. Однако после телефонного разговора с Дональдом Трампом все стало гораздо легче, отметил президент.

Во время совместной пресс-конференции в Версале Эмманюэль Макрон очертил «красную линию», переступив через которую режим Башара Асада получит жесткий международный ответ. Это использование химического оружия. Однако Владимир Путин считает, что сирийская армия не использовала химическое оружие, и подчеркивает в интервью, что ни одна из сторон конфликта не должна его использовать.

Несколько вопросов Le Figaro касались отношений с США и Дональдом Трампом, который на последнем саммите НАТО сказал, что «российская угроза» альянсу по-прежнему существует. «Не разочарованы ли вы таким отношением со стороны США?» – спросили Путина журналисты. «Нет. Мы и не ждали ничего особенного. Президент Соединенных Штатов проводит традиционную американскую политику», – ответил Путин. Конечно, ожидания на потепление в отношения во время предвыборной кампании все же были, но так как лагерь демократов постоянно подогревает антироссийские настроения в обществе, эти надежды не оправдались. «Мы никуда не спешим […] и надеемся на то, что нормализация российско-американских отношений когда-нибудь произойдет», – резюмировал российский президент.

Владимир Путин (слева) и Эмманюэль Макрон в Версальском дворце, 29 мая 2017. REUTERS/Stephane De Sakutin/Pool

Президент отдельно прокомментировал вопрос о возможном вмешательстве России в предвыборные кампании во Франции и в США: «Кто говорит, на основании чего?» Так как не было представлено должных доказательств, российский президент повторил аргументы Дональда Трампа, подчеркнув, что Россия никогда не была замешана в хакерской атаке. «Нам это и не нужно», – произнес Путин, объяснив это тем, что президенты США приходят и уходят, а американская политика остается прежней, так как к каждому новоизбранному президенту Соединенных Штатов приходят бюрократы «в темных костюмах» и объясняют, как должен действовать американский президент.

Обвинения во вмешательстве России в ход президентских выборов Владимир Путин назвал выдумкой и объяснил ее желанием тех, кто проиграл в США выборы (партия демократов), изменить ситуацию. Им «никак не хочется признать, что тот, кто выиграл, оказался ближе к народу, он лучше понял, чего хотят люди, простые избиратели», – прокомментировал российский президент.

Последний вопрос касался президентских выборов в России в 2018 году. «Будете ли вы баллотироваться?» – спросили журналисты. «Об этом еще рано говорить», – ответил Путин, обещав, что сделает все возможное, чтобы выборы прошли в наилучших условиях и соответствовали закону.

Статья для прагматиков — Состояние GROSSмодерна — ЖЖ

А точнее – статья для «прагматиков», т.е. «т.н.». Для тех, кто привык считать себя прагматиком и при этом считает, что поступает всегда наиболее разумно.

Для меня же «прагматики» видятся близорукими глупцами, а настоящих прагматиков назвать «прагматиками» в общепринятом понимании довольно сложно (а иногда и невозможно). Поэтому эта статья о настоящем прагматизме и его противоположности прагматизму мнимому. Если кто-то назовет себя прагматиком – не верьте ему. И вот почему.

Это философское учение чрезвычайно противоречиво. Ведь как определить, что считать пользой? Парадокс прагматизма в том, что он не существует в качестве четких и просчитанных рекомендаций, не может существовать учебников по прагматизму. Нет ни левых прагматиков, ни правых. Прагматизм никак не соотносится ни с материализмом, ни с идеализмом, ни со сциентизмом, ни с антисциентизмом. Это вообще не должно быть философским учением. Метод – да, это метод, хотя тоже странный, когда у тебя нет ни инструментов, ни ограничений. Восточный гуру может тебя лучше научить прагматизму, чем западный ученый.

Именно поэтому очень странно бывает слышать, что существуют специалисты, изучающие прагматику. На самом деле все они неизбежно впадут в противоречия.

Например, господин Джемс уверяет нас, что прагматизм противоположен рационализму (т.е. абстрактным схемам), но потом сам себя опровергает, признавая, что прагматизм – это только метод и применяться он может в защиту чего угодно (в том числе рационализма) – если это выгодно общественному развитию и т.п.

Господин Дьюи хочет нам обосновать, что прагматично развивать науку и поддерживать либерализм и демократию, но он не думает, что жизнь намного сложней и иногда приходится отказываться от либерализма и даже от демократии, а чтобы расчистить дорогу традициям приходится теснить и науку!

Какой-нибудь прагматик будет нам говорить, что прагматичней расставлять предметы на рабочем столе в таком-то порядке, в результате чего подвергнется нападению «поэта», которого может вдохновить только хаос. Но приглядимся к ситуации: если эффективней сохранять беспорядок, то получается, что прагматизм здесь должен защищать не упорядоченность, а хаос.

Или представим, царь Федор Иванович не занимается государственными делами, а весь день только молится Богу. «Прагматик» скажет: это неэффективно, только наука – не религия – приведут страну к процветанию. А представим, что только молитвы способны обеспечить спасение и сохранность государства. С этой точки зрения прагматичней для царя не издавать указы, а молиться Богу. Кто-то может возразить, мол, прагматично лишь то действие, которое на практике приводит к позитивным результатам, и что между молитвой и улучшением не существует очевидной связи. Да, верифицировать (подтвердить) эту гипотезу сложно, но фальсифицировать (опровергнуть) – невозможно вообще. Никто же не доказал, что Царствия Божия нет! А упускать такую возможность – глупо!

Все это ставит под сомнение существование прагматизма как чего-то конкретного. Еще более это подтверждается тем, что вредно (неэффективно) казаться все время прагматиком (об этом говорил Антуан Пеке, когда рассуждал об искусстве переговоров): все будут считать тебя своекорыстным. А если ты будешь щедрым и будешь демонстрировать наплевательство (на выгоду), то все к тебе будут тянуться. А когда ты заработаешь этот капитал доверия, ты сможешь его вложить в большую выгоду для себя.

Причем величины «малой выгоды» и «большой выгоды» относительны. Для человека малая выгода может наступить через день, а большая – через три месяца. Для страны малая выгода – это выгода через три месяца, а большая – через три года. Для цивилизации малая выгода – это сто лет, а большая – тысяча лет. И как правило «близоруким» методом малой выгоды пользуются страны Запада, а по-настоящему прагматичным методом большой выгоды – восточные страны. В этом их знаменитое стратагемное мышление. Запад все время думает, что это они действуют разумно, развивая технику, которая принесет большие выгоды. При этом указывает на полудикий «неэффективный» Восток, который на самом деле действует по правилу «Если кто–то поступил с тобой дурно, не пытайся ему отомстить, сядь на берегу реки, и вскоре ты увидишь, как мимо тебя по воде проплывет труп твоего обидчика»

Логика малых выгод – логика прямая, поэтому для этого достаточно и рассудка. Большие же выгоды – они растянуты во временном пространстве, их пути искажены и непрямы, и нужно быть действительно мудрым, чтобы отследить эти ходы. Познавший этот путь и является настоящим прагматиком.

Наверное, неправильное понимание прагматизма возникло оттого, что он благодаря гуманистическому пафосу западных идей конца XIX – начала XX вв. рассматривался человекоцентрично.

Одним словом, важнейший вопрос: прагматизм – для кого? Для человека? Общества? Потомков? Еще дальше? Это прагматизм совершенно разных родов, и чаще всего то, что полезно отдельному человеку будет вредно обществу, и наоборот, и так далее.

В этом и заключается логика моих предыдущих постов, в т.ч. последнего – про традиции. «Слишком физики», по моему, не более полезны обществу, чем «слишком лирики».

Я хочу сказать, во-первых, что прагматизм – это не подход, а способ нашего мышления. А во-вторых, что не всегда то, что кажется рациональным (т.е. на первый взгляд), является разумным. А что есть разумно – то и есть настоящий прагматизм. Я бы даже новое название для него придумал. 

Ушел еще один могиканин. Колин Пауэлл был прагматиком

17 октября на 85-м году жизни скончался Колин Пауэлл — бывший председатель Объединенного комитета начальников штабов вооруженных сил США, помощник по национальной безопасности президентов Рейгана и Буша-старшего и государственный секретарь в администрации Буша-младшего. Покойный был первым афроамериканцем, занимавшим вышеперечисленные должности.

Пауэлл умер в военном госпитале имени Уолтера Рида под Вашингтоном. Причина смерти — осложнения, возникшие в связи с заболеванием COVID-19, хотя Пауэлл был привит и предполагал сделать бустер. Как сообщили врачи, его иммунная система была ослаблена миеломной болезнью крови, у него также наблюдались ранние симптомы болезни Паркинсона.

Пауэлл родился в Гарлеме в семье иммигрантов с Ямайки, окончил нью-йоркский City College, где прошел курс молодого бойца и выпустился в звании младшего лейтенанта. Армия на тот момент была только-только десегрегирована. Его дважды командировали во Вьетнам, где он получил боевые награды.

Под руководством Колина Пауэлла была спланирована высадка американского десанта в Панаме в 1989 г., в качестве помощника Рейгана Пауэлл в эпоху перестройки координировал межведомственную работу по подготовке американо-советских договоров о контроле над вооружениями, в 1991 г. он был одним из разработчиков кампании по освобождению Кувейта, оккупированного войсками Саддама Хусейна. На одном из тогдашних брифингов он сказал: «Наш план прост: сначала мы перережем им пути снабжения, а затем уничтожим». Как отмечает «Нью-Йорк таймс», «О военных конфликтах меньшего масштаба против Милошевича на Балканах или террористов, взорвавших нью-йоркские Башни-близнецы, Пауэлл ничего запоминающегося не изрек».

Пауэлл уволился из армии в 1993 г., он был на тот момент одним из самых популярных военно-политических деятелей в стране. И республиканцы, и демократы пытались убедить его баллотироваться в президенты.

Оппоненты Пауэлла до сих пор не могут простить ему речь, с которой он как госсекретарь обратился к ООН в канун интервенции в Ираке в 2003 г. и в которой доказывал, что режим Хусейна обладает запасами ядерного и химического оружия. Ни того, ни другого армия вторжения в Ираке не нашла.

В интервью, данном «Нью-Йорк таймс» в 2007 г., Пауэлл охарактеризовал себя следующим образом: «Я прагматик, которого армия научила решать конкретные проблемы. У меня есть определенные политические убеждения, но я не доктринер; во что-то я страстно верю, но без фанатизма. Я в первую очередь и главным образом прагматик».

В 2008 г. Пауэлл, служивший до того только республиканцам, публично выступил в поддержку кандидата в президенты от Демократической партии Барака Обамы.

Опубликован в газете «Московский комсомолец» №43 от 22 октября 2021

Заголовок в газете: Ушел еще один могиканин

Предложения со словом «прагматику»

Мы нашли 44 предложения со словом «прагматику». Синонимы «прагматику». Значение слова. Количество символов.

  • Прагматику их понимал еще на исходе 1920-х годов, хотя его лично они не касались.
  • Однако подобного рода приемы были привычны читателям, почему и не скрывали прагматику тендряковской повести.
  • Так Хрущев обозначил антисемитскую прагматику «дела врачей».
  • Морозову-прагматику взгляды Ванифатьева, наоборот, импонировали.
  • Можете назвать меня хоть прагматиком, хоть кем-нибудь еще.
  • Говорю вам как прагматик, зная из собственного опыта.
  • Сталин, наверное, как прагматик, готов был пойти на какие-то уступки даже внутри страны.
  • В отличие от Троцкого, Сталин был прагматиком и циником и, если исключить годы юности, никакими идеями озабочен не был.
  • Ай легко читал в сердцах своих царственных покровителей и, будучи прагматиком, поддерживал их мечты.
  • Прагматика рассуждений о том, как «приходилось подрабатывать», ясна.
  • При этом Гоголь не был отъявленным прагматиком и скопидомом.
  • Хотя он, в отличие от Эдисона, был не только прагматиком, но и романтиком.
  • Политик-прагматик, Рузвельт чувствовал себя непринужденно в любой ситуации, заранее готовый к любым неожиданностям.
  • В Сунь Ятсене весьма своеобразно уживались утопист-мыслитель и прагматик-политик.
  • Упрямый, неразговорчивый, прагматик до мозга костей, он очень быстро женился во второй раз после смерти бабушки.
  • Он никогда не был рабом идеологических суждений, оставался прагматиком и реалистом.
  • И вот теперь вы услышите громкий и отчетливый голос настоящего прагматика британской закваски.
  • Как только ему приходилось принимать решение практического характера, он становился прагматиком.
  • Нас отрезвляет циник, вдохновляет идеалист, настраивает на практический лад прагматик.
  • От администратора-прагматика, в глазах которого человек лишь средство выполнения производственного плана.
  • На самом деле, почти сплошная прагматика с элементами здорового цинизма.
  • Вот есть человек, прагматик, и веры у него никакой нет, потому что Бога он никогда не видел и не увидит.
  • https://sinonim.org/
  • Средневековый человек был жестким прагматиком и жил в мире, весьма далеком от идиллии.
  • По необходимости и в силу внутренней склонности Вильгельм был прагматиком, или, как сказали бы в XVI веке, «политиком», politique.
  • Сам Наполеон был честолюбивым прагматиком.
  • Будучи прагматиком, она считала, что оказывает услугу обществу.
  • Шмидт в общем прав, когда подает себя как политика-прагматика.
  • Диалектика, по сути дела, это та же прагматика.
  • Как выяснилось, он был абсолютным прагматиком.
  • Хрущев, конечно, был прагматиком, но, как справедливо отметил писатель Анатолий Стреляный, и последним романтиком на таком высоком посту.
  • Иван III, прагматик до мозга костей, отнюдь не стремился соответствовать идеалу князя-воина.
  • Просто проявил себя редкостным прагматиком, учитывающим все без исключения обстоятельства.
  • Рузвельт, верховный прагматик, сторонился догмы, избегал раз и навсегда взятых обязательств.
  • Ленин оказался абсолютным прагматиком, способным перешагнуть через любые принципы, нормы, обещания, программы.
  • Скорее был он обычный прагматик, сын своей эпохи.
  • Он хорошо знал психологию Малкольма Литтла, вора-карманника, циничного прагматика.
  • Маловероятно: в нем жил эстет, но не прагматик.
  • Сталин же, читая Макиавелли как прагматик, уважал в нем писателя, который заранее оправдал то, что он, Сталин, уже давно думает и делает.
  • Выбирая атомные лодки Северного флота, я поступил как прагматик и только.
  • Не «сделанный» прагматик-политикан, а естественно сложившийся реалист-романтик нужен нашему Отечеству.
  • Это был шаг прагматика, понимавшего, что Франция, которая к концу XIX в.
  • Однако прагматика очерка несводима к попыткам «реабилитировать» Бердичев или очередной раз восславить идею классовой солидарности.
  • В этой книге сочетается юмор и прагматика.
  • Ленин впитывал идеи и постулаты марксизма как убежденный прагматик.

Источник – ознакомительные фрагменты книг с ЛитРес.

Мы надеемся, что наш сервис помог вам придумать или составить предложение. Если нет, напишите комментарий. Мы поможем вам.

Наверх ↑   Антонимы   Синонимы   Ассоциации   Морфемный разбор слова   Поиск предложений онлайн

  • Поиск занял 0.015 сек. Вспомните, как часто вы ищете, чем заменить слово? Добавьте sinonim.org в закладки, чтобы быстро искать синонимы, антонимы, ассоциации и предложения.

Пишите, мы рады комментариям

Прагматическая и феминистская реляционная (Э)пистемология

1 В 1966 году два социолога, Питер Л. Бергер и Томас Лукманн, опубликовали небольшую, но влиятельную книгу под названием Социальная конструкция реальности , в которой они утверждают, что реальность социально сконструирована и что это задача социологии знания. проанализировать процесс, в котором это происходит (1966: 1). Во Введении они признают, что «реальность» и «знание» — это два термина с долгой философской историей, и осторожно заявляют, что используют эти термины не в философском ключе, а скорее в контексте социологии.Бергер и Лукманн описывают задачу философа как попытку провести различие между верными и неверными утверждениями о мире в общем смысле, тогда как социология знания занимается реальностью и знанием в контексте различных социальных условий. Социолог должен заключать в кавычки термины реальность и знание .

2Бергер и Лукманн (1966) предполагают, что эпистемология — это изучение знания без кавычек, Знания, которое действительно истинно, тогда как социология знания изучает притязания обычных людей на «знание», которые являются предполагаемыми убеждениями, возможно, даже обоснованными убеждениями, но не обязательно истинный.Эпистемологи устанавливают критерии и стандарты, необходимые для доказательства достоверности и истины. Поскольку эпистемология традиционно определяла знание, мы можем называть знанием только то, что мы считаем истинным, что у нас есть веские основания полагать, что оно истинно и действительно истинно. Знание = Истина. Поскольку знание определяется как то, что является обоснованным истинным убеждением, социологам необходимо квалифицировать свои исследования, поскольку они не утверждают, что то, что простые люди считают «истинным», действительно истинно. Они не утверждают, что то, что люди считают «реальным», действительно таково.Их задача состоит в том, чтобы изучить, как убеждения начинают рассматриваться как реальные и истинные. Философы, в соответствии с традицией, которую Бергер и Лукманн скорее размышляют, чем задают вопросы, имеют задачу доказать обоснованность утверждений об истине, привести доводы в пользу обоснованных утверждений, которые являются обоснованными как таковые.

3 Я сомневаюсь, что возможно осуществить то, на что претендуют трансцендентальные эпистемологи. Я хочу сказать, что мы никогда не сможем убрать кавычки из знания и реальности .Я присоединяюсь к другим в утверждении, что ни у кого из нас нет доступа к трансцендентности, никто из нас не может знать, что есть Истина или Реальность в универсальном смысле, и поэтому мы все должны довольствоваться тем, что продолжаем говорить о «знании» и «реальности» как Бергер и Лукманн делают это с кавычками вокруг терминов. Подобно Бергеру и Лукману, я хочу, чтобы читатель знал заранее, что я символически заключаю в кавычки понятие «эпистемология», чтобы отличить его от философского определения эпистемологии как трансцендентальной, хотя я не буду буквально ставить « » вокруг термина каждый раз. время я использую его, для удобства чтения.Я буду следовать примеру Ричарда Рорти (Rorty, 1979) и использовать эпистемологию с большой буквы, когда буду использовать этот термин в традиционном философском смысле с допущением абсолютизма. Однако я не просто пытаюсь использовать здесь термин «эпистемология» в традиционном социологическом ключе. Я хочу переопределить эпистемологию . Я хочу восстановить значение термина. Я воспользуюсь методологическим инструментом, часто используемым в постмодернистском дискурсе, и поставлю скобки вокруг и эпистемологии , и так далее, (е)пистемологии, чтобы дополнительно напомнить читателю, когда я использую термин эпистемология в не- трансцендентный путь, то есть в контексте этого мира, не оторванный от нашего обычного, повседневного опыта.

4 Как и Дьюи, я утверждаю, что «самая распространенная ошибка философского мышления восходит к пренебрежению контекстом, к стремлению философии описать себя трансцендентальным образом, вырванным из контекста повседневного, обыденного мира» (Dewey, 1960: 92). ). Я сомневаюсь в предполагаемой способности философии сказать нам, что такое a priori Истины, Доброты и Красоты, а также в предполагаемой способности науки избегать философских вопросов. Я присоединяюсь к феминисткам и постмодернистам в подтверждении необходимости разоблачения притязаний философа на власть.Наряду с другими прагматиками я согласен с тем, что роль философа должна заключаться в том, чтобы быть культурным критиком и помогать разрабатывать идеи для преодоления реальных кризисов нашей жизни. Философы могут помочь разумно управлять историческими изменениями, потому что они не только узаконивают соответствия, но и подвергают сомнению соответствия, которые стали настолько привычными, что их принимают за Реальность или Истину. Я не собираюсь предлагать в этом эссе обширный аргумент в пользу гибели эпистемологии, Ричард Рорти (1979) уже сделал это очень хорошо, как и Джон Дьюи (1938) до него со своей Logic .Есть много других, кто способствовал смерти трансцендентальной философии, и эпистемологии в частности.

5Моя задача — описать нетрансцендентную (е)пистемологию. Мой голос пытается внести свой вклад в упадок традиционной эпистемологии, в то же время восстанавливая традиционные эпистемологические проблемы стандартов и критериев для обоснования аргументов и определения истины из ложностей. Эти заботы должны быть восстановлены, чтобы сделать их видимыми и привлечь их к ответственности, а также сделать их прагматически полезными, но на социально сконструированных основаниях, а не на трансцендентных основаниях.Мы должны противостоять эпистемологии и деконструировать ее, чтобы мы могли растворить создаваемые ею дуализмы и двигаться дальше. Эти дуализмы включают, например: абсолютное/относительное, субъективное/объективное, ум/тело, знающее/известное.

6То, что я предлагаю здесь, является прагматической социальной феминистской точкой зрения, реляционной перспективой познания. Я пытаюсь предложить эпистемологическую теорию, которая настаивает на том, что знающие/субъекты подвержены ошибкам, что наши критерии исправимы и что наши стандарты созданы обществом и, таким образом, постоянно нуждаются в критике и реконструкции.Я предлагаю осознанную и рефлексивную эпистемологическую теорию, которая пытается подстраиваться и адаптироваться по мере того, как люди углубляются в свое понимание. Эта эпистемология должна быть всеобъемлющей и открытой для других из-за предположения о том, что знающие могут ошибаться. И эта эпистемология должна поддаваться корректировке из-за ее допущения, что наши критерии и стандарты принадлежат этому миру, мы, как те, кто ошибается, социально конструируем.

7 «Отношения» составляют основу этой (э)пистемологической теории и представляют собой уникальный вклад, который я могу предложить, с точки зрения привлечения нашего внимания к относительным формам знания, в отличие от индивидуальных описаний, которые доминировали в евро-западных эпистемологических теориях. так долго.Я, конечно, не хочу заявлять, что открыл реляционные подходы к знанию. На самом деле такое утверждение противоречит моей собственной теории. Я утверждаю, что мы становимся знающими и можем внести свой вклад в создание знаний благодаря отношениям, которые у нас есть с другими. Никто из нас не может внести свой вклад без помощи других, и никто из нас не открывает новые идеи самостоятельно. Я описываю теорию познания, целью которой является показать, насколько все мы взаимосвязаны не только друг с другом лично, но и с нашим социальным окружением, нашими культурами, прошлым, настоящим и будущим, а также с окружающей нас природной средой и миром. сил Вселенной в целом.Я также описываю, насколько наши индивидуальные, уникальные идеи запутались в паутине родственных идей.

8 Моя реляционная эпистемология призывает к активному участию, нацелена на демократическое включение, объединяет теорию с практикой, стремится к осознанию контекста и ценностей, терпя при этом неопределенность и двусмысленность. Я утверждаю, что знание — это то, что люди развивают по мере того, как они получают опыт общения друг с другом и с окружающим миром. Люди совершенствуют идеи, которые были социально сконструированы и переданы им другими.Они делают это лучше, развивая свое понимание и расширяя свои перспективы. С расширенными перспективами люди могут создавать новые значения для своего опыта. Подводя итог: Моя реляционная эпистемология рассматривает знание как нечто социально сконструированное внедренными, воплощенными людьми, которые находятся в отношениях друг с другом .

  • 1 См. Первую главу моей (2003) Реляционной «(е)пистемологии» постмодернистской стороны дебатов как (…)

9 Мой план состоит в том, чтобы представить феминистскую и прагматическую стороны этих дебатов последовательно в разделах 1 и 21, обращаясь к озабоченности Лоррейн Коуд «ответственной» эпистемологией и феминистской точке зрения Сандры Хардингс, а также к призыву Шарлин Хэддок Зигфрид к феминисткам отказаться от эпистемологического проекта с феминистской стороны дебатов. Работа Джона Дьюи займет центральное место в обсуждении прагматической стороны дебатов. Я закончу эту дискуссию, приняв (э)пистемологию и лишив ее абсолютного статуса, даже в ее не вульгарной форме, в обмен на квалифицированный релятивистский статус.Я вновь заявлю о ценности и важности способности выносить суждения и представлять наши аргументы на основе критериев, которые созданы обществом и, следовательно, открыты для критики и усовершенствования. Я буду держать под контролем волю (э)пистемологии к трансцендентальной силе и ее желание принять такие дуализмы, как познающий/известный, ум/тело, теория/практика, субъект/объект. Таким образом, читатель должен закончить эти разделы с хорошим пониманием моей позиции в эпистемологических дебатах, а также с лучшим пониманием того, почему я продолжаю использовать слово эпистемология , хотя и в его измененной форме (е)пистемологии.

10Философия означает любовь к мудрости. Он включает в себя исследование «природы вещей», основанное на логических рассуждениях, а не на эмпирических методах, которые являются областью науки. Философы анализируют и критикуют «фундаментальные убеждения», исследуют причины и законы, «лежащие в основе реальности». Здесь мы обнаруживаем, что должны извлекать выгоду из философии с самого начала, потому что допущение универсальности встроено прямо в ее определение.Исследование природы вещей, фундаментальных верований и лежащей в их основе реальности есть исследование универсальным, общим путем, оторванным от своей особенности.

11В « феминистских эпистемологиях» Линда Алкофф и Элизабет Поттер (1993) отмечают в своем вступительном эссе, что феминистки начали вносить свой вклад в философию с маргиналов и переместились в центр. Поля — это прикладные области, в частности прикладная этика, где впервые были опубликованы феминистские работы.«Философы-феминистки начали работать в прикладных областях, потому что феминизм — это, в первую очередь, политическое движение, занимающееся практическими вопросами, и философы-феминистки понимали свою интеллектуальную работу как вклад в публичные дебаты по важнейшим практическим вопросам» (таким как право к равным возможностям трудоустройства и к собственности) (Alcoff & Potter 1993: 2). Центром или тем, что Алкофф и Поттер называют «основными» областями философии, являются эпистемология и метафизика.

  • 2 Я использую термин «евро-вестерн» для обозначения того, что традиционно называют западной мыслью (…)

12Алкофф и Поттер (1993) сообщают нам, что, когда феминистки начали работать в области эпистемологии, их вкладом была такая же критика традиции, как и их вклад в другие философские области исследования. Если эпистемологию определить как теорию познания в целом, то феминистская эпистемология, относящаяся к женскому опыту, является оксюмороном из-за ее попыток сосредоточиться на особенностях женщин, а не на общности человеческих существ.И действительно, когда феминистки начали вносить свой вклад в эпистемологию, их критиковали за то, что они не занимаются эпистемологией, как это было исторически определено. Феминистки обнаружили, что они могут начать вносить свой вклад в эпистемологию, только бросив вызов философской предпосылке, «что общее объяснение знания, раскрывающее априорные стандарты оправдания, возможно » (Alcoff & Potter 1993: 1; курсив в оригинале). . Феминистки утверждают, что хотя понятие «люди» претендует на включение «всех людей», на самом деле исторически оно было андроцентричным понятием, представляющим мужскую точку зрения.Поскольку традиционная эпистемология не смогла представить обобщение, а скорее представила мужскую точку зрения, как если бы она была общей, нейтральной и включающей женщин, то есть возможность предложить феминистскую эпистемологию. Вот почему критика традиции должна стоять на первом месте, чтобы создать пространство, где феминистки могут начать действительно конструктивную и реконструктивную работу в (э)пистемологии. Многие феминистки внесли свой вклад в аргумент о том, что девушки/женщины исключены из понятия «человеческие существа» («человечество») и рассматриваются как «другие» в евро-западной философии.2 После установления того, что женский голос был исключен из философии в целом, что, я думаю, было бы успешно выполнено большинством философов, следующим шагом будет установление исключения женского голоса в поле эпистемологии.

13Важным примером андроцентризма в философии является ассоциация философии с разумом, который связан с мужчинами, в отличие от тела, которое связано с женщинами.Хотя Декарта обычно обвиняют в отделении разума от тела в евро-западной философии (Бордо, 1987; Рорти, 1979), я утверждаю, что мы можем вернуться к Древней Греции и найти множество примеров того, как Платон отделял разум от тела и приписывал тело в более низкий статус (Thayer-Bacon 2000). Наиболее яркий пример платоновского разделения и присвоения ценности можно найти в его теории познания. Платон описывает каждого из нас как обладателя бессмертной души, которая знает все, и мы забываем то, что знаем, когда наши души обитают в наших телах при рождении.Таким образом, наши тела заставляют нас забывать все знания, и мы обречены проводить всю жизнь, пытаясь вспомнить то, что мы уже знали.

14Когда тело отделено от разума и получает меньший статус как то, что служит барьером, обманывает нас и уводит нас от поиска Истины из-за своих земных страстей, тогда следующий простой шаг – связать женщин с тело. Симона де Бовуар (1952/89) осторожно приводит аргумент, что есть только две вещи, которые отличают женщин от мужчин, когда мы смотрим на культуры по всему миру и во все времена, и тем не менее эти две вещи использовались для того, чтобы присвоить женщинам более низкое положение. , Другое, статус во многих культурах.Учитывая более низкий статус тела, неудивительно, что эти две вещи, которые отличают женщин от мужчин, связаны с физическими телами женщин: у них более слабые мышцы и менструация. де Бовуар указывает на будущее, когда технологии помогут женщинам компенсировать их более слабые мышцы, а контроль над рождаемостью позволит им контролировать репродуктивную систему. Когда этот день наступит, де Бовуар предсказал, что женщинам, наконец, может быть предоставлен равный статус. Тот день, который предсказывал де Бовуар, настал для многих женщин, но женщины еще не достигли равного статуса.Нейтрализации телесных различий недостаточно для изменения статуса женщины; статус тела должен быть поднят, и оно должно быть воссоединено с разумом. Феминистки теперь понимают, что для того, чтобы помочь положить конец андроцентризму в философии, мы должны поставить под вопрос расщепление тела и разума и привести доводы в пользу целостного телесного . Этот аргумент исходит от многих различных лагерей и представлен в моем (2003) большом тексте в главах о личных отношениях, целостных отношениях, экологических отношениях и научных отношениях.

15 Традиционная эпистемология демонстрирует свой андроцентризм с принятием Рациональности как Идеала, ибо рациональность (или разум) снова связана с разумом, который связан с мужчинами. Иррациональность, напротив, связана с эмоциями и интуицией, которые обычно приписываются женщинам. Итак, исторически в области эпистемологии мужчины функционируют как модель рациональности, а женщины служат моделью иррациональности. Феминистки приводили доводы в пользу ценности интуиции и эмоций (и воображения) в разуме, обращаясь к женскому опыту и описывая женские способы познания (Belenky et al .1986 год; Гиллиган 1982; Мартин 1994; Раддик 1989). Наряду с традиционными андроцентрическими эпистемологическими моделями теперь у нас есть примеры гиноцентрических (женских) эпистемологических моделей (Duran 1991). Однако заявление об особом статусе женщин как знающих не только способствует повышению их статуса, но и продолжает поддерживать гендерный раскол. Пока сохраняется гендерное разделение, женщины по-прежнему играют роль Других, определенную в отличие от рациональных мужчин. В очередной раз феминистки узнали, что лучший способ завоевать статус женщин как рациональных существ, обладающих потенциальными способностями к познанию, — это поставить под сомнение разделение рационального и иррационального (разума и тела) и показать, что все мы используем множество инструментов, чтобы помочь себе. строить знания, наш разум, эмоции, интуицию и воображение, например (Thayer-Bacon 2000).

16Еще одно хорошее место для поиска андроцентризма в эпистемологии — это «субъект», «S» в утверждениях «S знает, что p». Субъект, познающий, эпистемологический агент — все это вполне объективные, нейтральные термины, которые, как кажется, могут представлять кого угодно. На самом деле, не только знающий представлен нейтральной терминологией, важность и вес рассмотрения вклада «S» в «это p» сведены к минимуму, тем самым еще больше обесценивая важность «S». Исторически эпистемология была основана на предположении, что субъектов (S) не нужно принимать во внимание при определении того, «что p.По мере того, как исторически развивалась эпистемология, субъект S отделялся от «этого р», и внимание эпистемологов сосредоточивалось на «этом р» за счет «S». продукт усилий знающих. Знающие отделены от того, что известно, и их важность обесценена.

17Lorraine Code (1987) утверждает, что игнорирование субъектов приводит нас к следующим традиционным эпистемологическим выводам:

(1) что собственно так называемое знание автономно в том смысле, что не имеет эпистемологического значения, чьим оно является; (2) приобретение знаний может представлять интерес с психологической точки зрения, но оно не имеет отношения к поиску эпистемологом критериев обоснования, достоверности и верификации; и (3) что знание объективно в том смысле, что обсуждение характера и эпистемологических обстоятельств субъектов не имеет ничего общего с собственно эпистемологической задачей оценки продукта.(Код 1987: 25-6)

18Если мы можем игнорировать знающих в нашем стремлении к знаниям, то мы можем игнорировать и такие вопросы, как, как мы становимся знающими и для чего нужны такие знания? Мы можем игнорировать вопросы, которые привлекают наше внимание к контексту знания, показывают связь знания с ценностями и указывают на проблемы власти. Например, мы можем игнорировать пол, класс, этническую принадлежность и расу как категории проблем. Если мы уменьшим значение субъектов, то сможем притвориться, что предлагаем нейтральную общую теорию познания, тогда как на самом деле мы предлагаем андроцентрическую эпистемологию.Андроцентризм виден в объективации и нейтрализации субъекта.

  • 3 Феминистки придумали фразу «взгляд из ниоткуда/вид отовсюду», чтобы обозначить абсолютизм/ре (…)

19 Работа Lorraine Code способствовала усилиям феминисток по более непосредственному вовлечению субъекта «S» в обсуждение эпистемологии. В Epistemic Responsibility ее (1987) основное внимание уделяется доказательству того, что утверждения о знании имеют моральные последствия, и что нам необходимо понять, насколько непосредственно мораль связана с эпистемологией.Центральное утверждение Кодекса состоит в том, что «хорошее знание — это не столько моральный, сколько эпистемологический вопрос» (Code 1987: 252). То, как мы понимаем, что хорошее знание имеет большое моральное значение, заключается в том, чтобы обратить внимание на характер потенциальных знающих. Код говорит нам, что она пытается сместить акцент исследования и оценки, чтобы знающие несли такое же бремя доверия, как и «известные» (Code 1987: 8-9). Она хочет поставить «эпистемическую ответственность» на центральное место в теориях познания.3 Она хочет настаивать на том, чтобы знающие несли ответственность перед своим сообществом, а также перед доказательствами.

  • 4 Совсем недавно Код (2006) описал ее эпистемологический взгляд как экологический в Экологический (…)

20В «Принимая во внимание субъективность» Code (1993) снова поднимает тему рассмотрения «S» в утверждениях «S знает, что p». Здесь она утверждает, что эти утверждения представляют модель «полученного» знания, которая очень узка и ограничена в совке.Под «полученным» знанием она подразумевает «условия, которые соблюдаются для любого знающего, независимо от его или его идентичности, интересов и обстоятельств (то есть ее или его субъективности)» (Code 1993: 15). Эта доминирующая эпистемологическая теория Просвещения, см., например, Харви Сигела (1987, 1997), опирается на идеалы объективности и нейтральности ценностей (невульгарный абсолют Сигеля), чтобы доказать, что Разум позволяет «S» выйти за пределы особенности и случайности. Таким образом, предполагается, что «S» представляет кого угодно и всех (никого в частности).Код хочет серьезно развивать модель «сконструированного» знания, которая «требует от эпистемологов уделять природе и ситуации — местоположению — S столько же внимания, сколько они обычно уделяют содержанию p ; […] [она утверждает], что конструктивистская переориентация требует от эпистемологов того, чтобы субъективные факторы — факторы, относящиеся к обстоятельствам субъекта, S — учитывались централизованно в процедурах оценки и обоснования» (Code 1993: 20).4 Таким образом, пол, раса, класс, этническая принадлежность признаются первичными аналитическими категориями по мере того, как мы начинаем принимать во внимание субъективность.

21Code (1993) доказывает, что субъективность всегда присутствует, скрыта, несмотря на оговорки, и что мы всегда можем найти контекст, который подавляется. Субъективность обнаруживается в примерах, выбранных для обсуждения, и в опытах, используемых, например, для представления «человеческой мысли». В отличие от традиционных эпистемологов, Кодекс утверждает, что «учет субъективности не влечет за собой отказа от объективности» (Code 1993: 36; курсив в оригинале).Что он делает, так это помогает нам защититься от редуктивизма и жесткости. Это позволяет нам приспосабливаться к изменениям, позволяя утверждениям о знании быть предварительными и приблизительными. Код описывает себя как «смягченного релятивиста», утверждающего, что эпистемология не имеет окончательного основания, «но она и не плывет свободно, потому что основана на опыте и практике, на эффективности диалогических переговоров и действий» (Code 1993: 39). Это похоже на мою квалифицированную релятивистскую позицию, которую я (2002, 2003) развиваю далее в реляционных «(е)пистемологиях , » Главе второй.

22На данный момент в этом разделе мы обнаружили, что феминистки успешно обосновали андроцентризм философии, а также андроцентризм эпистемологии. Феминистки обоснованно выступали за растворение дуализма тела и разума и за принятие во внимание субъективности, поскольку они обосновывают рассмотрение знания по отношению к знающим. Нынешние философы-мужчины, такие как Сигел (1987, 1997), стараются не претендовать на взгляд зрителя на знание и готовы признать свою собственную укорененность.И все же они не хотят отказываться от притязаний на эпистемическую привилегию, которой они так долго владели, из страха остаться ни с чем (релятивизм). В своих усилиях сдержать субъективность и контекстуальность, чтобы признать некоторые, но не настолько, чтобы все было потеряно, некоторые традиционные эпистемологи, такие как Сигел, нашли союзников среди феминисток, в частности спонтанных феминисток-эмпириков и феминисток точки зрения, как назвала Сандра Хардинг. (1991, 1993). Как и она, эти феминистки склонны работать в различных областях науки.

23 Согласно Хардингу (1993), спонтанные феминистки-эмпирики, такие как Линн Хэнкинсон Нельсон, Элизабет Поттер и Хелен Лонгино, утверждают, что недостаточное внимание и строгость в следовании существующим методам и нормам является причиной сексистских и андроцентристских результатов в исследованиях. Они считают, что проблема заключается не в основных канонах, а скорее в том, как мы занимаемся наукой и философией. Они рекомендуют, что нам нужно больше точности и ясности, что нам нужно, так это делать хорошую науку и философию, более тщательную и строгую.Как и Зигель (1987, 1997) в отношении философии, феминистки-эмпирики признают неизбежность социального влияния на содержание науки. Работа Лонгино (1990, 1993) помогает нам понять глубокую враждебность, которую наука и философия исторически проявляли по отношению к женщинам. Элизабет Поттер (1993) и Линн Нельсон (1990, 1993) проливают свет на переговорный процесс, происходящий в науке внутри эпистемологических сообществ.

24 Нельсон, Поттер и Лонгино выступают за подход сообщества к установлению достоверности, как к способу подорвать традиционную трансцендентальную перспективу эпистемологии, а также избежать возможности вообще критиковать.Вместо того, чтобы думать, что индивиды являются эпистемологическими агентами, что «S» — это единственный знающий, они рекомендуют нам думать о сообществах как о первичных эпистемологических агентах. Кодекс (1987, 1993) также рекомендует это. Эту стратегию борьбы с враждебностью науки и философии Лонгино описывает как «умножение предметов» или как « взгляда из многих, где » (Longino 1993: 113; курсив в оригинале). Если мы относимся к науке (и философии) как к практике, которая обязывает нас рассматривать исследование как продолжающееся, а теории как частичные, то «мы можем признать плюрализм в сообществе одним из условий непрерывного развития научного знания в этом смысле». (Лонгино 1993: 116).Лонгино заключает, что ни один сегмент сообщества не может претендовать на эпистемологические привилегии. Она рекомендует создать то, что она называет «когнитивной демократией», «демократической наукой», используя общественные и общепринятые стандарты (Longino 1993: 118).

25Хардинг, однако, считает, что «методы и нормы в дисциплинах слишком слабы, чтобы позволить исследователям систематически выявлять и исключать из результатов исследований те социальные ценности, интересы и планы, которые разделяют все научное сообщество или фактически все это» (Harding 1993: 52, курсив в оригинале).Научный метод не может избавиться от предвзятости. Таким образом, она рекомендует свой метод строгой объективности, который ставит субъекты познания на тот же критический, каузальный уровень, что и объекты познания. «Сильная объективность» Хардинга требует, чтобы ученые (и философы) и их сообщества (субъекты) подвергались критике так же, как и «этот р» (Harding 1993: 69).

Все виды максимизирующих объективность процедур, ориентированных на природу и/или социальные отношения, являющиеся объектным результатом наблюдения и размышления, должны также быть ориентированы на наблюдателей и рефлекторов – ученых и более широкое общество, чьи предположения они разделяют.Но максимально критическое изучение ученых [философов] и их сообществ возможно только с точки зрения тех, чья жизнь была маргинализирована такими сообществами. (Хардинг, 1993: 69)

  • 5 Среди других теоретиков точки зрения: Нэнси Хартсок, 1983; Патрисия Хилл Коллинз, 1990; и Дороти Э. (…)

26Метод строгой объективности Хардинг основан на феминистской эпистемологической теории.Хардинг и другие5 сделали важные выводы о том, кто остается за пределами сообществ исследователей. Они выступают за необходимость расширения эпистемологических сообществ за счет включения в них маргиналов, тех аутсайдеров, которые традиционно не считаются экспертами, таких как женщины, цветные люди и люди, лишенные собственности. Первоначально используя Маркса, Энгельса и Лукача (и Гегеля) в качестве своих источников, теоретики феминистской точки зрения стремятся понять отношения между властью и знанием, рассматривая коллективные субъекты, группы с общей историей и общим местоположением по отношению к власти.Они пытаются создать аккаунты, отличные от доминирующих, и исследовать точки пересечения разных точек зрения аутсайдеров (например, цветных феминисток, аккаунтов геев и лесбиянок и т. д.). Они не претендуют на традиционную эпистемологическую цель поиска Истины, скорее их проект состоит в том, чтобы понять отношения власти, чтобы иметь возможность изменить их, отдавая предпочтение речи маргинализированных субъектов. В их Предметном фокусе также находятся не индивиды, а коллективные субъекты, группы, которые разделяют истории, опыт, исходя из их общей позиционности в отношениях власти.

27Эпистемологи с феминистской точки зрения перенимают притязания традиционных эпистемологов на эпистемологические привилегии, требуя эпистемологических привилегий для тех, кто традиционно исключен из господствующей философии. По словам Хардинга, их утверждение состоит в том, что «все попытки познания социально обусловлены и что некоторые из этих объективных социальных положений лучше, чем другие, в качестве отправных точек для проектов познания, [чтобы] бросить вызов некоторым из наиболее фундаментальных предположений научной [и философской] мировоззрение […]» (Harding 1993: 56).Взгляд со стороны помогает нам увидеть доминирующую культуру и ее представления о превосходстве. Маргинальные жизни дают нам проблемы и планы для теорий точки зрения, но не решения. Теория феминистской точки зрения начинается с жизни женщин, но эти женщины воплощены и видимы, и они многочисленны и разнородны, противоречивы или непоследовательны. Эти маргинальные взгляды исходят не только из нашей собственной маргинальной жизни как женщин, но и из других, отличных и часто оппозиционных женских жизней (Harding 1993: 58).

  • 6 Эта фраза изначально принадлежала Одре Лорд из речи, которую она произнесла под названием «Инструменты мастера Уилла Нева (…)

28Хардинг описывает точку зрения эпистемологов как «социологических релятивистов», но не эпистемологических релятивистов (Harding 1993: 61). Эпистемологи точки зрения хотят иметь и то, и другое, они принимают «идею реального знания, которое находится в социальном положении» (Harding 1993: 50). Хотя Хардинг не хочет заявлять, что у нее есть взгляд Бога на то, что Правильно/Истинно, она хочет заявить о возможности эпистемологических привилегий, только с другими предметами.Она переносит притязания на критическое влияние с центра на периферию, с философов и ученых на тех, кто исключен из философии и научных андроцентрических теорий. Поступая таким образом, она продолжает использовать абсолютистский инструмент (эпистемическую привилегию), чтобы попытаться разрушить абсолютистскую эпистемологию, фактически используя инструмент хозяина, чтобы попытаться разрушить дом хозяина (Bar On 1993). «объективность», хотя она хорошо осведомлена о том, как объективность использовалась в научных проектах, которые теперь считаются сексистскими, расистскими, классовыми, гомофобными и т. д.Хардинг утверждает, что «(т) понятие объективности полезно для того, чтобы дать возможность задуматься о разрыве, который должен существовать между тем, каким человек или группа хочет видеть мир, и тем, каков он на самом деле» (Harding 1993: 72). Таким образом, мы обнаруживаем, что она раскрывает свои реалистические наклонности. Лонгино (1993) описывает теорию точки зрения Хардинга как использование стратегии «изменения темы» для борьбы с враждебным отношением науки и философии к девушкам/женщинам, и она предполагает, что теория точки зрения Хардинг вызывает вопросы.

29Harding (1993) пытается отрицать, что ее проект является эпистемологическим, вместо этого утверждая, что она рассматривает политические и социальные проблемы.Однако это резкое разделение между эпистемологией и социальной и политической теорией подрывает ее собственное утверждение о том, что «основания для познания полностью пропитаны историей и социальной жизнью, а не абстрагируются от них» (Harding 1993: 57). Что Хардинг должна отрицать, так это то, что ее проект является трансцендентальным эпистемологическим. Она и другие феминистки вносят значительный вклад в крах абсолютистской эпистемологии, подчеркивая взаимосвязь между знанием и властью. Показывая предубеждения и ограничения трансцендентальной эпистемологии, Хардинг вносит свой вклад в описание преобразованной (е)пистемологии на социально сконструированных основаниях.Если теория Хардинг является точным описанием знания, то она не может не использовать (е)пистемологическую теорию в своем собственном проекте. Что она может сделать, так это избежать трансцендентальной эпистемологии и использования ее инструментов (таких как эпистемическая привилегия и объективность).

30Я согласен с феминистками-эмпириками и феминистками точки зрения в том, что необходимо принять плюрализм, и фактически я утверждаю в другом месте, что (е)пистемологический фаллибилизм влечет за собой (е)пистемологический плюрализм, вопреки Пирсу и Сигелу (Thayer-Bacon 2003: Chapter 2 ).Однако я не думаю, что кто-либо из нас, как знающих, может полностью избежать нашей собственной социальной привязанности, и поэтому я не думаю, что какая-либо точка зрения имеет шанс предложить нам привилегированный, более ясный, более здравый взгляд. Способы познания женщин столь же сильны, как и мужчин, черных и белых, низших и средних или высших классов, гомосексуальных и гетеросексуальных способов познания, и это лишь некоторые из них. категории. Аргумент в пользу эпистемологии точки зрения рискует скатиться к детерминизму на одном конце спектра и подтвердить точку зрения зрителя на другом конце.Я утверждаю, что мы падаем где-то посередине. Мы в значительной степени определяются нашим социальным окружением как социальные существа, но мы также способны осознать свою встроенность, потому что мы социальные существа. Другие формируют наши взгляды, но другие также помогают нам осознать, чем они отличаются. Я не хочу утверждать, что у любого из нас есть привилегированная точка зрения; Я не думаю, что кто-то из нас смотрит на Реальность со стороны зрителя; мы всегда встроены в него. У нас нет взглядов из ниоткуда, и мы также никогда не можем видеть мир отовсюду.Мы всегда расположены и ограничены, наши взгляды от до . Чем больше мы переживаем и выставляем себя на обозрение других, тем больше у нас появляется возможностей для критического воздействия, но мы никогда не сможем добиться полного понимания. В отличие от Пирса (1958), я не думаю, что процесс обретения понимания является линейным, и последний человек на земле узнает Истину в конце времен. Последние люди на земле все еще будут пытаться понять, исходя из своих ограниченных точек зрения, и они все еще будут нуждаться друг в друге, чтобы помочь им исследовать и развивать более глубокое понимание.

31 Некоторые феминистки утверждают, что феминисткам следует отказаться от попытки написать феминистскую эпистемологию, учитывая то, как исторически сложилась эпистемология, в терминах ее предположений о родовой трансцендентности (Кодекс, Зигфрид). Другие утверждают, что есть смысл развивать гиноцентрическую эпистемологию в отличие от андроцентрической, которую мы унаследовали (Дюран). Я согласен с Кодом и Зигфридом в том, что невозможно написать феминистскую эпистемологию, учитывая исторически сложившиеся ограничения эпистемологии.Феминистская эпистемология должна включать гендерный субъект. Любая попытка включить гендер будет расценена традиционными эпистемологами эпохи Просвещения как выход за пределы эпистемологии и призыв к эпистемологии выйти за ее здоровые пределы.

32Зигфрид (1997) утверждает, что в настоящее время в философском и теоретическом дискурсе существует гегемония эпистемологии, и эта гегемония обусловлена ​​моделью рациональности, которую многие феминистки пытаются бросить вызов.Зигфрид обращается к прагматизму, чтобы доказать, что рациональность включает «по крайней мере четыре измерения: интеллектуальное, эстетическое, моральное и практическое», тогда как наша современная модель рациональности фокусируется только на интеллектуальном измерении (James 1909/77: 55). Подобно Дьюи и Джеймсу, Зигфрид отвергает «бесчисленное множество дуализмов, которыми питались столетия философских спекуляций, и возникшую из них теорию познания зрителя» (Seigfried 1997: 2). Она описывает необходимость замены «традиционных моделей познания как рационально спекулятивных или эмпирически пассивных, как абстрагирующих сущностей, удовлетворяющих априорным критериям и производящих достоверность» моделью познания как способа действия (Seigfried 1997: 3).Она предупреждает, что, когда феминистки пытаются «добавить другие измерения» к интеллектуально ориентированной модели рациональности, их могут обвинить в подрыве самой модели. Что нужно сделать феминисткам, так это преобразовать модель рациональности и, следовательно, традиционные модели эпистемологии.

33Вслед за Дьюи (1960) Зигфрид (1997) отвергает то, что она называет «самой проблемой, которая составляет ядро ​​эпистемологии», что опыт связан с частным субъектом и развивается независимо от мира фактов, тем самым создавая «проблему того, как разум или субъективное сознание могут понимать внешний мир» (Seigfried 1997: 3).Для нее это отделение познающего от мира фактов (известного) основано на ложной метафизике, отделяющей опыт от существования. Это ложное предположение является основой зрительского взгляда на знающих. Зигфрид также отвергает задуманную эпистемологией проблему знания вообще . Эпистемологическая проблема познания вообще вытекает из предположения, что существует познающий вообще, находящийся вне мира, подлежащего познанию. Зигфрид предупреждает, что если это предположение не будет опровергнуто, вклад феминисток в эпистемологию «никогда не будет восприниматься иначе, как в лучшем случае отвлечение от эпистемологического предприятия, а в худшем — искажение» (Seigfried 1997: 4).Она обвиняет эпистемологов в том, что они продолжают «трудиться над усовершенствованием совершенно рационального объяснения знания самого по себе, игнорируя при этом вопрос о том, для чего нужно такое знание, а также о том, как оно возникает в опыте» (Seigfried 1997: 5).

  • 7 Зигфрид принимает определение истины Джеймсом как «удовлетворительное решение», и я с ним согласен w (…)

34Зигфрид (1997) призывает феминисток отказаться от эпистемологического поворота, который доминировал в философских факультетах двадцатого века, как это делали прагматики ранее.Она призывает феминисток принять прагматическую теорию познания как исследование, которое удовлетворительно разрешает проблемные ситуации.7 Зигфрид рекомендует следующее:

(f)эминистам не приходится защищаться от враждебных обвинений в том, что они не занимаются строгой философией, т. е. эпистемологией. Они не занимаются небрежной эпистемологией, но поняли, что теории познания должны продолжать развиваться в теории и практики исследования, чтобы выбраться из тупика, в котором эпистемология застряла с тех пор, как начала свою деятельность. ради.(Зигфрид 1997: 14)

35Я согласен с попытками феминисток отвергнуть эпистемологию, учитывая стандартное философское определение эпистемологии. Однако я не думаю, что феминистки должны быть готовы принять это традиционное определение; нам нужно дать новое определение «эпистемологии». Я рекомендую дать новое определение «эпистемологии», потому что считаю, что традиционные эпистемологи, такие как Зигель (1987, 1997), правы в том, что невозможно серьезно придерживаться какой-либо позиции и в то же время отрицать необходимость обосновывать ее причинами, оправдывающими ее.Невозможно избежать эпистемологических проблем, таких как критерии и стандарты для суждения и критики оснований, используемых для обоснования аргументов, без риска скатиться к догматизму. И жизненно важно, чтобы феминистки активно занимались эпистемологическими проблемами, чтобы настаивать на том, чтобы критерии и стандарты оставались открытыми для критики. Феминистки должны активно участвовать в усилиях по постоянному совершенствованию критериев и стандартов, которые используют наши сообщества. Нам нужно противостоять эпистемологическим проблемам, а не избегать их из-за связанного с ними трансцендентального багажа.Однако мы можем противопоставить абсолютистской эпистемологии только некоторые наши собственные инструменты, такие как (е)пистемологическая теория.

36Каноны эпистемологии не выдерживают критики со стороны феминисток (прагматиков и постмодернистов). Нынешнее абсолютистское определение эпистемологии (даже в невульгарной форме Сигела (1987, 1997)) имеет проблемы, затрагивающие всех философов, а не только женщин, поскольку все философы живут в гендерно обусловленном обществе.Не позволять эпистемологии решать гендерные проблемы одинаково влияет как на мужчин, так и на женщин. Эпистемология должна быть переопределена таким образом, чтобы Субъекты были признаны гендерно обусловленными субъектами, которые также являются социальными существами, живущими в отношениях с другими. Эпистемология должна быть переопределена таким образом, чтобы она могла учитывать фактические результаты и требовать понимания различных контекстов. Переосмысленная (е)пистемология должна включать: «эмоциональные аспекты понимания, взаимность фактов и ценностей, исследование и отвержение распространенных предрассудков, признание множественных точек зрения, совместное решение проблем и оценку других в их отличительных чертах» (см. Зигфрид 1997: 9).

37 Традиционные эпистемологи отреагируют на мое предположение опасением сильной контекстуальности, которую оно привносит в теории познания. Но из Кодекса мы узнали, что любые попытки ограничить или удалить контекст обречены на провал. Пока эпистемологи будут продолжать признавать, что нам нужны знающие, чтобы иметь знания, знающие будут приносить с собой свою контекстуальность, включая свой пол. Я перехожу к некоторым прагматическим соображениям, поскольку много лет назад Джон Дьюи рекомендовал философии отказаться от эпистемологии, а его теория исследования служит примером (е)пистемологической теории.

38 Наряду с охватом эпистемологией дуализма абсолютизма/релятивизма, который ценит трансцендентальную Истину вместо случайных истин, дуализм разума/тела, который ценит разум за счет тела, и дуализм субъекта/объекта, который отделяет знающих от того, что известно и присваивает более высокую ценность объектам познания, мы также обнаруживаем, что эпистемология исторически придерживалась дуализма теории и практики. Предполагается, что эпистемологи занимаются суждением о причинах, а причины (теории, идеи) обычно описываются как противоречащие опыту (практике).Таким образом, мы находим, что некоторые философы утверждают, что мы не можем доверять нашему опыту и должны настроиться на наши идеи (идеалисты), в то время как другие описывают наш опыт как источник нашего знания (эмпирики). В целом идеи имеют более высокий статус в евро-западном мире как более абстрактные, объективные и общие, чем опыт, который считается более непосредственным, субъективным и конкретным. Оба типа аргументов по-прежнему охватывают дуализм теории и практики, отдавая предпочтение той или иной стороне. Когда философы рассматриваются как отдельные, контрастирующие сущности, они могут игнорировать их транзакционные качества и снова пытаться избегать вопросов, касающихся контекста, ценностей и власти.

39 Классические американские прагматики, обычно представленные как Пирс, Джеймс и Дьюи (а также Мид и Ройс), внесли значительный вклад в крах категориальной бифуркации теория/практика. Их вклад — это то, что я хочу исследовать в этом разделе, в частности вклад Дьюи. Вклад классического прагматизма следует искать в двух ключевых концепциях фаллибилизма и опыта . Эти две концепции образуют гносеологическую и метафизическую сеть, которая улавливает философские идеи классических прагматиков.Здесь я хочу сосредоточить внимание на вкладе Дьюи в дисперсию дуализма теории и практики посредством его разработки концепции опыта , на которую значительное влияние оказали работы Джеймса об «опыте». раскол абсолютизма/релятивизма во второй главе реляционных «(е)пистемологий » в моем обсуждении фаллибилизма .

40 Я буду утверждать, как и в других местах (Тайер-Бэкон, 2000, 2002, 2003), что Джеймс и Дьюи оба добились успеха в своих усилиях по распаду, хотя у каждого есть свои недостатки, которые мешают им.Джеймс цепляется за Субъекта как за личность, что делает его более уязвимым для обвинений в релятивизме. Дьюи придерживается модели демократического сообщества исследователей, что является направлением, рекомендованным феминистками, но при этом он обращается к науке как к методу разрешения сомнений, и выше мы обнаружили, что феминистки могут многое сказать о неспособности науки быть объективной и беспристрастной. Классические прагматики не рассматривают должным образом вопросы власти, и мы уже знаем, что феминисткам есть что сказать, чтобы убедиться, что мы понимаем связь между властью и знанием.Постмодернисты также вносят значительный вклад в наше понимание связи между властью и знанием. Однако, несмотря на то, что Дьюи не сосредоточил свои дискуссии на проблемах власти, в отличие от нынешних феминисток и постмодернистов, его обсуждение философской ошибки пренебрежения контекстом подтолкнуло нас к лучшему пониманию собственных ограничений философии из-за ее собственной укорененности. Его обсуждение контекста также помогает понять его концепцию опыта .

41 В «Контексте и мысли» Дьюи (1960) рассматривает язык, чтобы продемонстрировать, как слова и предложения наполняются контекстом. Он показывает, как значение слов и предложений зависит от «контекстуальной ситуации, в которой они появляются и используются» (Дьюи 1960: 90). Дьюи определяет контекст как включающий фон (который является одновременно временным и пространственным) и избирательный интерес. Контекстный фон — это то, что мы принимаем как должное, что молчаливо понимается, когда мы привлекаем наше внимание к тому, о чем мы непосредственно думаем, посредством нашего избирательного интереса.

Окружающие, омывающие, насыщающие вещи, о которых мы эксплицитно сознаем, представляют собой некую включающую ситуацию, которая не входит в непосредственный материал рефлексии. Это не подвергается сомнению; это считается само собой разумеющимся в отношении конкретного вопроса, который занимает поле мышления. Поскольку это не подвергается сомнению, оно стабильно, устоялось. (Дьюи 1960: 99)

42Конечно, фоновый контекст может быть подвергнут сомнению, фактически это один из основных вкладов философов, помогающий нарушить то, что мы принимаем за данность, и заставляющий нас привнести аспект нашего фонового контекста в нашу избирательную деятельность. интерес.«Философия есть критика; критика влиятельных верований, лежащих в основе культуры […]» (Dewey 1960: 107). Эта задача сделать знакомое странным, по мнению теоретиков точки зрения, является ролью маргиналов, аутсайдеров, угнетенных фоновым контекстом. Дьюи утверждает, что, хотя мы можем научиться подвергать сомнению наш фоновый контекст, мы никогда не сможем полностью избежать его, так же как мы не можем выйти за пределы собственной шкуры, чтобы увидеть ее со стороны.Мы можем получить только частичные проблески.

43Избирательный интерес — это предубеждение или отношение, которое существует для каждого из нас в каждой конкретной мысли, которая у нас есть. Именно это отношение определяет вопросы, которые мы задаем, и то, как мы отвечаем на них. Именно эта предвзятость заставляет нас замечать одни качества, а не другие, и обращать внимание на одни переживания, а не на другие. «В каждом мыслительном акте присутствует забота, забота» (Дьюи 1960: 101).Избирательный интерес — это то, что мы обсуждали выше в феминистском разделе как «субъективное». Дьюи объясняет, что интерес эквивалентен индивидуальности или уникальности, если его формулировать скромно, и гениальность и оригинальность, если представить его в преувеличенном виде. «[S]избирательный интерес — это уникальный способ взаимодействия с другими вещами. Он не является частью или составной частью предмета; но как способ действия он выбирает предмет и оставляет на нем качественный отпечаток» (Дьюи 1960: 102).Противоположностью субъективному является не объективное, а просто повторяющееся.

44Дьюи указывает в своем эссе «Контекст и мысль» на несколько различных заблуждений, «которые часто преследуют философствование» (Dewey 1960: 96). Эти заблуждения являются примерами того, как философы совершают ошибку игнорирования контекста, которую Дьюи иногда называет «обособленным мышлением». В философском анализе философы совершают аналитическую ошибку, когда игнорируют «контекст, в котором и ради которого проводится анализ» (Дьюи 1960: 93).Ошибка неограниченного расширения или универсализации возникает, когда философы пытаются выйти за пределы ограничивающих условий, создающих контекстуальную ситуацию, к единому и связному целому. «Все утверждения о вселенной в целом, реальности как безусловном единстве заключают в себе одно и то же заблуждение» (Дьюи 1960: 95). Затем он указывает примеры вредных последствий, вызванных игнорированием контекста в описаниях истории мысли. Историки часто пишут о работах философов, не обращая внимания на условия времени, в котором они изначально писали, тем самым совершая ошибку неисторичности.Это снова пример игнорирования контекста. Дьюи предупреждает нас:

В любой период существует совокупность верований и связанных с ними институтов и практик. В этих верованиях имплицитно присутствуют широкие толкования жизни и мира. Эти интерпретации имеют последствия, часто очень важные. (Дьюи 1960: 106)

45Дьюи говорит нам, что важной задачей философии является раскрытие контекста верований, и он называет опыт «последним инклюзивным контекстом.[…] Значение «опыта» для философского метода, в конце концов, не что иное, как признание незаменимости контекста в мышлении, когда это признание доведено до конца» (Дьюи 1960: 108). Дьюи раскрывает свои прагматические наклонности, которые он назвал инструментальными склонностями, с его концепцией «опыта», поскольку логика опыта Дьюи утверждает, что значение является «в первую очередь свойством поведения» (Dewey 1925/81a: 141). Дьюи перенял у Пирса его понятие значения, согласно которому наши концепции анализируются с точки зрения последствий наших действий.Согласно Пирсу, мы не можем отделить наши идеи от нашего опыта. «Убеждение — это то, на основании чего человек готов действовать» (Пирс 1958: 91). Пирс утверждает, что мы определяем, насколько ясны наши концепции, прогоняя их через функциональный тест, закрепляя их на опыте. Таким образом, значение определяется с точки зрения его эффектов.

46В Демократия и образование Дьюи описывает опыт как имеющий активный и пассивный элементы, пытающийся и претерпевающий. «Мы что-то делаем с вещью, а она в ответ делает что-то с нами; такова своеобразная комбинация» (Dewey 1916/66: 139).В книге «Опыт и природа » Дьюи так описывает опыт: «Опыт — это не завеса, отделяющая человека от природы […], а скорее возрастающее прогрессивное самораскрытие самой природы» (Dewey 1925/81a: 5). Далее он говорит, что опыт:

двуствольное слово […] оно включает то, что люди делают и страдают, то, к чему они стремятся, любят, верят и терпят, а также то, как мужчин действуют и на них действуют, как они поступают и страдать, желать и наслаждаться, видеть, верить, воображать — короче, процессы , переживающие .[…] Он «двухствольный» в том смысле, что не признает в своей первичной целостности никакого разделения между действием и материалом, субъектом и объектом, но содержит и то, и другое в неанализируемой тотальности. (Дьюи 1925/81a: 18, курсив в оригинале)

47Джим Гаррисон далее объясняет концепцию опыта Дьюи. «Опыт для Дьюи был просто тем, что происходило, когда люди активно участвовали в трансакциях с другими естественными переживаниями. […] Опыт для Дьюи — это просто то, как человеческий организм взаимодействует с окружающей средой» (Garrison 1994: 9, курсив в оригинале).

48Понимание Дьюи собственных ограничений философии из-за ее собственной укорененности заставило его рекомендовать отказаться от эпистемологии из-за ее допущения абсолютизма и пренебрежения контекстом. Он рекомендовал нам обратиться к теории исследования, которая лучше всего представлена ​​в его книге «Логика : теория исследования » (1938, 1955). Это та книга, которую Дьюи позже в своей жизни назвал неправильно, жалея, что просто не использовал подзаголовок в качестве названия книги, поскольку его книга гораздо больше посвящена исследованию, чем логике, как ее традиционно понимают (Dewey 1960, « В защиту теории исследования»).Позже он понял, что то, что он назвал ее книгой по логике, только увело его читателей в неправильном направлении и помешало восприятию книги. Сегодня философы вновь открывают для себя «Логику » Дьюи «» и участвуют в захватывающих дискуссиях о ней (Cahn 1977, Sleeper 1986, Garrison 1995). Учитывая желание Дьюи переименовать свою книгу, я назову ее по подзаголовку, чтобы помочь сфокусировать наше обсуждение так, как он намеревался.

49В Theory of Inquiry Дьюи (1955) указывает, что логика как раздел философии встроена в контекст философских допущений.Он утверждает, что логика — это натуралистическая теория и социальная дисциплина (биологические и культурные влияния), что логика — это прогрессивная дисциплина, включающая круговой процесс. Это запрос в запросе. Он утверждает, что «[…] все логические формы (с их характерными свойствами) возникают в процессе исследования и связаны с контролем исследования, чтобы оно могло привести к обоснованным утверждениям» (Дьюи 1955: 3-4). Исследование возникает из-за сомнений — когда сомнения устранены, исследование заканчивается. Для Дьюи знание определяется как «то, что удовлетворительно завершает исследование» (Dewey 1955: 8).Он говорит нам, что у него нет проблем с термином «знание», если мы подразумеваем под знанием цель исследования. Это тавтология, трюизм. Но если мы примем знание как имеющее собственное значение , отдельное от исследования , то исследование будет подчинено этому смыслу. Это делает логику «подчиненной метафизическим и эпистемологическим предпосылкам» (Dewey 1955: 8). Дьюи отвергает априорных принципов логики, определяющих характер исследования. Условия логики должны быть определены в исследовании.Другими словами, Дьюи представляет контекстуальную теорию логики как исследование. Его Теория исследования представляет собой отчет о том, что происходит в исследовании; он говорит, что «проводил исследование фактов расследования» (Dewey 1960: 135). Для Дьюи логика — это метод разумного поведения.

Формальное определение исследования, данное Дьюи, звучит так: «Исследование — это контролируемое или направленное преобразование неопределенной ситуации в такую, которая настолько определена в составляющих ее различиях и отношениях, что превращает элементы исходной ситуации в единое целое» (Dewey 1960: 116; курсив оригинала).Исследование имеет общую структуру или модель, которую Дьюи обсуждает во многих своих книгах (см., например, «Демократия и образование», , 1916; , «Опыт и образование», , 1938). Эта структура аналогична научному методу. Дьюи не делает различия между здравым смыслом и научным исследованием, поскольку, по его словам, разница заключается в предмете (разнице в проблемах), а не в их основных логических формах и отношениях. Сначала у нас возникают сомнения или вопросы, институт проблемы.Знание начинается с «ощущения потребности». Что-то заставляет нас исследовать, что-то нас беспокоит, выбивает из колеи, прерывает «гладкий, прямой ход поведения» (Дьюи 1960: 136). Неопределенность ситуации вызывает вопросы и привлекает наше внимание. Однако ни одна ситуация не является полностью неопределенной, некоторые ее составляющие должны считаться урегулированными. Это идея Дьюи о фоновом контексте: мы не можем подвергнуть сомнению все наши фоновые предположения, чтобы двигаться дальше, некоторые из которых мы считаем устоявшимися и, вероятно, даже не осознаем.Затем мы ищем составляющие, которые помогают нам определить проблему. Затем мы ищем возможное решение, идею, предложение, которое проверяем, чтобы определить, развеет ли оно наши сомнения. Когда наши сомнения улажены, наше исследование этой конкретной ситуации заканчивается.

51 Для Дьюи «неурегулированный, нерешительный характер ситуации, с которой приходится иметь дело исследованию, влияет на все предметы, которые входят в любое исследование» (Dewey 1960: 136). Предмет проблемы и решение оба находятся под вопросом, «поскольку и то, и другое в равной степени вовлечено в сомнение и исследование» (Dewey 1960: 137).Дьюи воспринимает это как свой первоначальный вклад в свою теорию исследования, то, что он поставил проблему под сомнение и провозгласил, что проблема принадлежит «в контексте проведения исследования, а не в традиционном онтологическом или традиционном эпистемологическом контексте». Дьюи 1960: 138). Дьюи описывает в конце своей жизни, как он использовал исторический подход, чтобы прояснить свой первоначальный вклад. Другими словами, он пытался придать более широкий исторический контекст философским идеям, которые пытался поставить под сомнение.Взяв более широкий взгляд, он надеялся сделать то, что мы считаем само собой разумеющимся, странным и сомнительным. Он рассматривал проблемы «в контексте их использования и услуги, которую они оказывают, в контексте запроса » (Dewey 1960: 138, курсив в оригинале). Он пытался «превратить все онтологических , предшествующих исследованию, в логических , целиком и полностью занятых тем, что имеет место при проведении исследования как постоянной заботы» (Dewey 1960: 142, курсив в оригинале). .

52Как это типично для исторического стиля аргументации Дьюи (1955), он провел много времени в исследовании истории логики, чтобы продемонстрировать, как логика исторически пренебрегает контекстом. Оглядываясь назад, он говорит: «Когда я оглядываюсь назад, я прихожу к выводу, что попытка добросовестно выполнить свой долг в этих трактатах является причиной определенной туманности, которая затемняет ясное представление о том, что книга пыталась сделать» (Дьюи). 1960: 149).Немного меньше времени на то, чтобы поместить его теорию в контекст других до него, и больше времени на объяснение его, в частности (меньше времени на проблему и больше на решение), могло бы иметь большое значение.

53Дьюи устраняет бифуркацию между теорией и практикой, показывая, что предмет теории (абстрактное) вырастает из предмета повседневного конкретного опыта и возвращается к нему. Он показывает, что проблема, которая кажется неразрешимой, если ее термины помещены в онтологический контекст, терпит крах, когда ее рассматривают в контексте исследования.

54 «Когда вопрос, относящийся к этому контрасту и вытекающий из него, ставится и рассматривается в контексте различных типов проблем , требующих различных методов рассмотрения и различных типов предмета, затрагиваемая проблема принимает совершенно иную форму, чем та, которая это имеет место, когда речь идет об онтологической «реальности»» (Dewey 1960: 146). Дьюи указывает, что то, что помогло науке добиться такого большого прогресса в своих методах и выводах, — это ее экспериментальное поведение и тот факт, что даже ее лучшие теории остаются гипотетическими по своему статусу (Dewey 1960: 148).Раньше под гипотезой подразумевалось то, что не вызывало сомнений и сомнений, а теперь ее смысл коренным образом изменился на утверждение, подлежащее проверке или доказательству.

55Дьюи считал науку хорошей моделью своей теории исследования, но совсем недавно было показано, что наука так же уязвима для субъективности и предвзятости, как и философия (Kuhn 1962, Gilligan 1982, Keller 1985, Harding 1986). Теория исследования Дьюи, которая была написана в контексте теории эволюции Дарвина и подверглась влиянию этого контекста, по-прежнему актуальна не потому, что указывает нам на абсолютные Истины, а потому, что она полезна и целенаправленна для ответов на наши вопросы и решения наших проблем.Это помогает нам подвергать сомнению наши конкретные интересы, а также наши фоновые предположения. Он выдерживает испытание временем как способ установления знания и смысла, ибо он начинается с опыта и никогда не выходит за пределы самого себя. Она представляет собой форму натуралистической (е)пистемологии, поскольку она по-прежнему стремится давать обоснованные утверждения, которые не являются произвольными, но при этом не опирается на априорных принципов. Теория исследования Дьюи устраняет необходимость в абсолютистской эпистемологии, предполагая, что обоснование опирается на социальные практики и человеческие потребности, и ничего более.

56Мы начинаем понимать, как концепция Дьюи об опыте в отношении к знанию открыла пространство для феминисток, чтобы аргументировать необходимость исследовать контекстуальные качества, скрытые в абсолютистской эпистемологической теории, с разных точек зрения опыта. Настойчивое требование феминисток включить женский опыт, особенно чернокожих женщин, латиноамериканок или лесбиянок в философские дискуссии, является попыткой подчеркнуть важность контекста.Ясно, что Дьюи не придерживается трансцендентального взгляда на эпистемологию. Фактически, он очень критически относится к эпистемологии из-за ее априорных принципов и ее метафизических допущений. Но это не означает, что Дьюи не использует (е)пистемологию, поскольку, безусловно, он приводит причины для обоснования своих аргументов и доказательств, подтверждающих его утверждения. Теория исследования Дьюи опирается на реабилитированную (е)пистемологию.

57Термин реляционный неоднозначен в том смысле, что мы используем его по-разному.Отношение означает экзистенциальные связи вещей, динамическое и функциональное взаимодействие, а также логические отношения терминов. Мы говорим о перекрытии и взаимосвязи понятий и значений, которые связаны друг с другом, и мы описываем, как вещи экзистенциально влияют друг на друга. Отношения могут быть личными, обмен один на один, например, между учителем и учеником, родителем и ребенком или двумя любовниками. Мы также используем термин относительный в общем смысле, например, в отношении социальных отношений между гражданином и его страной или отношений мужчин и женщин.Мы говорим об отношениях с точки зрения родства, что такой-то и такой-то связан с кем-то другим, и мы говорим, что можем относиться к кому-то другому, имея в виду, что мы чувствуем симпатию к этому человеку. Мы можем сравнить наши переживания с другими. Множественное использование термина отношения используется даже для обозначения полового акта. Учитывая все различные способы использования этого термина, отношения имеют общую тему «связи» с другими, что я и хочу обозначить.

  • 8 Дьюи (1938/65) описывает свою транзакционную теорию как «принцип взаимодействия» в Experience (…)

58Я предлагаю теорию познания, основанную на предположении о связи во многих формах. Я считаю преимуществом, а не недостатком, то, что реляционное означает связи во многих отношениях. Я надеюсь, что его многочисленные применения напомнят нам о транзакционной природе знания (в дьюианском смысле этого термина)8. Я не имею в виду только логическое взаимодействие и экзистенциальную связь. Связь не является случайной или случайной, в том смысле, что мы не просто отскакиваем друг от друга, как шарики, когда они ударяют друг друга в игре-стрелялке.Дьюи (1938/65) использует пример бильярдных шаров, чтобы описать это отскакивание друг от друга как пример взаимодействия, в котором нет заметных изменений. Я хочу подчеркнуть, что отношения являются транзакционными в том смысле, что мы влияем друг на друга динамически и функционально, и каждый в результате изменяется. Как Мартин Бубер (1923/58) описывает это транзакционное качество, отношения взаимны.

59 Реляционная (е)пистемология подчеркивает транзакционную природу знания различными способами.Самое главное, это подчеркивает связи знающих с известным и помогает нам понять, что мы не зрители Реальности, сообщающие об «этом»; мы являемся частью этого мира, этой вселенной, воздействуя на «это», когда мы переживаем «это». Описывать себя как отделенных друг от друга и окружающего нас мира — значит упускать все способы, которыми мы связаны и связаны, все способы, которыми мы являемся единым целым со вселенной, как мог бы сказать буддист. Когда мы поймем, что мы едины со вселенной, тогда мы сможем начать понимать, насколько мы, как знающие, связаны не только друг с другом, но и с нашими продуктами, нашими знаниями.Как указывает Дьюи (1938/55), гораздо полезнее описывать знание как знание, как глагол, поскольку «знание» помогает нам напомнить о транзакционной природе отношений между знающими и известным. «Познание» подчеркивает, что это активный процесс, в который вовлечены все мы, причем «мы» подразумеваем не только друг друга, но и наш более широкий мир вокруг нас, в котором мы живем. Знание создается нами как продукт этого процесса познания.

60Я не хочу звучать мистически, но невозможно говорить об отношениях, не прозвучав мистически и загадочно.Мистические, таинственные, поэтические качества, возникающие в дискуссиях о реляционности, на самом деле являются скорее отражением нашего языка и мыслей, чем самой концепцией реляционной (е)пистемологии. Язык используется для классификации и уточнения. Наши термины помогают нам разделять и выпрямлять наши идеи. Мы используем слова, чтобы различать и различать, и то, что я пытаюсь здесь сделать, это свести вещи воедино. Я хочу подчеркнуть, как вещи перекрываются, связываются, интегрируются, соотносятся, сравниваются, соединяются, соотносятся друг с другом, и в этом отношении, как вещи влияют друг на друга и изменяют друг друга.Наш язык стремится создать демаркацию, ту или иную, и я хочу попытаться смягчить эти отметки и показать, как обстоят дела и , унифицировать. Я предлагаю здесь не бинарную или триадную логику, а скорее объединяющую логику, подобную Джеймсу (1909, 1977), которая представляет вселенную как целостную и открытую.

61 (Э)пистемологическая теория, которую я предлагаю, пропитана феминистским и постмодернистским пониманием необходимости обращения к власти и ее влиянию на теории познания.Он также пропитан классическим прагматическим вниманием к контексту (предыстории и избранным интересам).

62Как и мои коллеги-прагматики, феминистки и постмодернисты, я работаю над устранением дуализмов, принятых традиционной философией и эпистемологией, таких как теория/практика, субъект/объект, разум/тело и относительное/абсолютное. Я описываю знающих как склонных к ошибкам людей, которые связаны со знанием отношениями знания. Я сомневаюсь, что общее объяснение знания, основанное на 90 003 априорных 90 004 стандартах обоснования, возможно.

63То, что я представляю, не является трансцендентальной эпистемологией, ибо я не могу предложить никакой Истины. У меня нет правильного ответа. Я предлагаю истины, которые являются утверждениями, подтвержденными как можно большим количеством свидетельств, которые я могу собрать, с пониманием того, что наши критерии и стандарты созданы обществом и, следовательно, подвержены ошибкам и исправлению. Именно необходимость подтвердить наши утверждения и обосновать наши заявления заставляет меня продолжать использовать термин «эпистемология» в его измененной форме, (е)пистемологии.Я не отрицаю необходимости обосновывать утверждения, я просто отрицаю, что любое оправдание, которое я могу предложить, имеет трансцендентную силу. Легитимность (Э)пистемологии заключается в естественном мире, который является случайным, постоянно меняющимся миром, в котором мы являемся активными участниками. Важно ответить на вопросы о том, что считается достоверным доказательством, и о критериях, которые помогают нам принимать решения и решать наши проблемы. По мере того, как мы продолжаем искать решения, исследовать, решать проблемы и конструктивно мыслить, (е)пистемологические вопросы будут продолжать возникать.Можем ли мы их избежать? Думаю, нет. Я не отказываюсь от (е)пистемологических соображений, а только от концепции эпистемологии, которая предполагает абсолютизм, даже в не вульгарной форме. Я представляю знание как процесс отношений между знающим и известным, пропитанный сильной контекстуальностью.

64 Ставя под сомнение трансцендентность философии, я иду по пути, по которому идут прагматики, феминистки и постмодернисты. Я провозглашаю натурализм философии и фаллибилизм философов в плюралистической вселенной.Я раскрываю гендерные, субъективные предубеждения философии и ее склонность пренебрегать собственной контекстуальностью. Я порицаю необходимость метанарратива в философии и настаиваю на важности рассмотрения мощной роли философов как легитиматоров. Я иду по этому пути как подверженный ошибкам социальный критик, который понимает, что мы можем переописывать то, что уже было описано, мы можем воссоздавать и представлять заново, мы можем реформироваться, но мы нуждаемся друг в друге, чтобы помочь нам в этом процессе. Никто из нас в одиночку не знает Ответов.Я приглашаю вас принять участие в беседе, поскольку, как указывает Дьюи, исследование заканчивается только тогда, когда мы решили все наши проблемы и ответили на все наши вопросы, а до этого еще далеко. Я не только думаю, что мы никогда не дойдем до этой точки, я даже сомневаюсь, что это желательная точка для достижения. Дисгармония, неудовлетворенность и разнообразие помогают нам продолжать расти и расширять наши знания.

Прагматик — Джозеф П. Витеритти

Прагматик

Стремление Билла де Блазио спасти душу Нью-Йорка

Джозеф П.Витеритти

Отзывы и награды

«Что происходит, когда нью-йоркская традиция прогрессивных мэрских приоритетов сталкивается с сильно изменившимся политическим ландшафтом, когда Вашингтон предлагает меньше помощи, а поиск ресурсов требует все большей зависимости от частного сектора? Это задача, стоящая перед мэром Биллом де Блазио. , убедительно исследованный Джозефом Витеритти.Прагматик глубоко захватывающий местную историю в своих лучших проявлениях, но он также проливает свет на большую национальную историю, с которой американцы сталкиваются повсюду.» — Лизабет Коэн, декан Института перспективных исследований Рэдклиффа, профессор американских исследований Говарда Мамфорда Джонса в Гарвардском университете, автор книги «Республика потребителей».

«Написанная остроумно и с невероятной проницательностью, Витеритти исследует карьеру мэра Нью-Йорка Билла де Блазио, человека, который поддерживает прогрессивизм, но практикует полезный прагматизм. Эта книга обязательна к прочтению городскими реформаторами, журналистами, учеными и честолюбивыми политиками, которые ищут себя. в непонятной среде политики Нью-Йорка.» — Уилбур С. Рич, Уильям Р. Кенан-младший. Почетный профессор политологии Колледжа Уэллсли, автор книги «Дэвид Динкинс и политика Нью-Йорка».

«Возможны ли прогрессивные города? Джозеф Витеритти, один из ведущих урбанистов страны, написал увлекательное исследование о мэре, городе и будущем прогрессивной политики в Соединенных Штатах. первый полноценный отчет о политической карьере и мэрии Билла де Блазиоса на данный момент.Глубоко информированный и элегантно написанный, «Прагматик» изобилует идеями на каждой странице», — Ричард Шраггер, профессор права Перре Боуэн, юридический факультет Университета Вирджинии; автор книги «Власть города».

Поверьте мне, я прагматик: частично прагматичная критика прагматического активизма

Аннотация

Прагматизм — это здоровая философия, народное размахивание руками, метод принятия судебных и административных решений, а в последнее время — и оправдание определенного типа политической активности.В то время как философский, судебный и административный прагматизм привлек значительное внимание и анализ ученых, мы были гораздо скупее на прагматическую активность — то, что в духе 140-символьного ограничения двадцать первого века я буду называть «прагтивизмом». Эта статья представляет собой введение в прагтивизм, в частности экологический прагтивизм, критику практики и конструктивную основу для рассмотрения некоторых моих критических замечаний.

В качестве центрального принципа своей философии прагматики отвергают абсолюты.Точно так же прагтивисты отвергают идеальные экологические результаты из уважения к тем, которые, по крайней мере, спорно, являются правильными в отношении направления. Идея привлечения частного бизнеса является более прикладным, но не менее важным принципом. Прагматики утверждают, что решения хороши, если они работают, если они основаны на уроках из опыта. Прагтивисты считают, что, поскольку привлечение частного бизнеса является отходом от их концепции «традиционного» экологического подхода к пути меньшего сопротивления, это лучший процесс для защиты окружающей среды.

В качестве средства для изучения прагтивизма в этой статье используется случай полынной ящерицы в дюнах: сделка между Техасом и Службой охраны рыболовства и дикой природы США по предотвращению включения ящерицы в список Закона об исчезающих видах; недостатки Плана сохранения Техаса, который заменил листинг; поддержка Плана Фондом защиты окружающей среды; и окончательное одобрение DC Circuit. Если охрана окружающей среды под руководством промышленности в этом ключе — это будущее защиты окружающей среды, то как мы пришли к этому и как прагтивистские организации могут позаботиться о том, чтобы не поддерживать решения, столь явно ошибочные, как это? Наконец, почему активисты так любят слово «прагматичный»? Есть ли связь между определенными формами защиты окружающей среды и прагматической философией, или некоторые используют это слово просто из-за хорошей репутации, которую оно имеет в обществе?

Эта статья является первой попыткой ответить на некоторые из этих вопросов и провести дополнительный анализ влияния прагматизма на экологический активизм.Часть II представляет новую типологию прагматизма, описывая различные способы применения философии как явно, так и неявно рядом важных фигур. В части III полемика о полынной ящерице в дюнах излагается более подробно, чтобы послужить фоном для рассмотрения более абстрактных вопросов философии и активизма. Затем в части IV предпринимается попытка раскрыть прагтивизм, в общих чертах описывая прагтивизм и противопоставляя его «традиционному» энвайронментализму как потому, что это противопоставление полезно для понимания прагтивизма, так и потому, что оно составляет большую часть того, как прагтивисты определяют себя.В этой же части я также предлагаю свою собственную критику прагтивизма, в первую очередь с точки зрения его практического применения и эффективности, объясняя, что он обеспечивает слабую основу для прочной защиты окружающей среды, потому что он не учитывает должным образом вклад общественности, недостаточно учится на ее опыте. собственные недостатки, или справедливо определить себя или свои альтернативы, и в основе слишком мало свидетельств его положительного воздействия на окружающую среду. Наконец, в части V я отвечаю на свою собственную критику и предлагаю конструктивную основу для принятия решений, которая может частично исправить слабые места прагтивизма.Эта структура настаивает на внимании к прозрачности, подотчетности, мониторингу, крупномасштабным воздействиям, осторожности, добросовестности партнеров, участию общественности, долгосрочной стратегии и сигналам, которые может подавать прагтивистская позиция. Хотя я надеюсь, что эта структура сделает прагтивизм более удовлетворительным и эффективным, я понимаю, что некоторые прагтивисты могут пожаловаться на то, что я предложил слишком много традиционного экологического права. В каком-то смысле я не могу бороться с этим вероятным вызовом. Но из прагматических соображений я вынужден предположить, что экологи выступают за большее количество того, что работает, исходя из опыта, и меньше за то, что не работает.

Прагматический подход к трансдисциплинарности в исследованиях устойчивого развития: от теории сложных систем к рефлексивной науке для анализа рефлексивных исследовательских процессов.

Показывает актуальность постпозитивизма и прагматизма для исследований устойчивого развития.

Обзор различий между основными трансдисциплинарными подходами к устойчивому развитию.

Подчеркивает потенциал и проблемы рефлексивных междисциплинарных исследований в области устойчивого развития.

Abstract

Все больше признается важность постановки под сомнение ценностей, исходных предположений и нормативных ориентиров, формирующих исследования в области устойчивого развития, особенно в контексте трансдисциплинарных исследований, целью которых является интеграция знаний из различных научных и общественных знаний.Тем не менее, концепция рефлексивности, лежащая в основе трансдисциплинарных исследований, недостаточно прояснена и, как следствие, вряд ли способна поддерживать развитие процессов социального обучения и социальных экспериментов, необходимых для поддержки перехода к устойчивости. В частности, концепция рефлексивности часто ограничивается созданием социальной легитимности для результатов нового вида «науки о сложных системах», при этом мало учитывается роль ненаучного опыта и социальных новаторов в разработке самой исследовательской практики. .

Ключевая гипотеза статьи заключается в том, что междисциплинарные исследования выиграют от принятия прагматического подхода к рефлексивности. Такой подход связывает рефлексивность с коллективными процессами формулирования и решения проблем посредством совместных экспериментов и социального обучения, которые напрямую включают научную и вненаучную экспертизу. Чтобы проверить эту гипотезу, в статье предлагается основа для анализа различных типов рефлексивных процессов, которые играют роль в трансдисциплинарных исследованиях.Главный вывод анализа заключается в необходимости сочетать традиционные совещательные подходы к рефлексивности, ориентированные на консенсус, с более открытыми, ориентированными на действия трансформационными подходами.

ключевые слова

наука устойчивости

рефлексивность

Transdisciplinerity

Расширенный рецензизм

Pragmatism

Рекомендуемые статьи

Copyright © 2014 Авторы. Опубликовано Elsevier Ltd.

Прагматизм, Кант и трансцендентальная философия | Отзывы | Философские обзоры Нотр-Дама

Целью этого тома является критическое исследование связей между американским прагматизмом и трансцендентальной философией в строгом кантовском смысле. Тринадцать тщательно продуманных эссе следуют за содержательным «Введением» редакторов. Круг исследуемых проблем в некотором смысле несколько узок (рассматривается также круг классических прагматиков), и только одно эссе посвящено политической философии («Вдохновленное Кантианством видение прагматизма как демократического экспериментализма» Дэвида Макартура) и одно в некоторой степени связан с моральной философией («Трансцендентальный аргумент, эпистемологически обусловленная истина и моральный дискурс» Бориса Рэме).С точки зрения цифр, наклон явно в сторону Пирса, а Дьюи, Мид и Льюис в основном оттеснены на обочину. Джеймс колеблется между центром и периферией сознания авторов.

Большинство авторов сосредотачиваются на том, что в широком смысле можно назвать эпистемологическими проблемами (Габриэль Гава «Фаллибилизм кантовской архитектоники», Шерил Мисак «Пирс, Кант и то, что мы должны предположить», Дэниел Герберт «Пирс и окончательное мнение: Против трансцендентальной интерпретации категорий Апеля», Жан-Мари Шевалье «Формы рассуждения как условия возможности: трансцендентальное исследование Пирса относительно индуктивного знания», Маркуса Виллашека «Кант и Пирс о вере», Джеймса Р.О’Ши «Концепции объектов как предписывающих законов: кантианская и прагматическая линия мысли» и в некоторой степени «Призыв к трансцендентальной философии» Вольфганга Кульмана). Но один из авторов сосредотачивается на свободе (Роберт Стерн в «Вокруг Канта или через него? О аргументах Джеймса в пользу свободы и их отношении к Канту»), другой — на сознании («Сознание у Канта и Уильяма Джеймса» Грэма Берда) и еще один о субъективности ( «Субъективность как негативность и как предел: о метафизике и этике трансцендентального Я, прагматически натурализованного» Сами Пильстрёма).Два заключительных эссе («Призыв к трансцендентальной философии» Кульмана и «Трансцендентальный аргумент, эпистемически ограниченная истина и моральный дискурс» Рэме), в значительной степени затрагивающие эпистемологические проблемы, лучше всего охарактеризовать как метафилософское исследование.

Том открывается «Немецкий идеализм, классический прагматизм и третья критика Канта » Себастьяна Гарднера. Произведения по большей части не являются строго историческими, а являются замысловатыми разработками того, как могла бы выглядеть воображаемая форма философского прагматизма или трансцендентальной философии.Но эти построения, по-видимому, уходят корнями в близкое знакомство с историческими фигурами и конкретными произведениями. Более того, некоторые произведения (особенно работы Гарднера, Мисака, Стерна и Бёрда) тщательно историчны. Название работы Макартура может быть воспринято как свидетельство духа, пронизывающего этот сборник, за исключением поистине изысканного эссе Мисака: это интерпретация и реконструкция, вдохновленные Кантианством. Ее рассказ о Пирсе более серьезно, чем все остальные авторы, относится к усилиям классического прагматизма (точнее, конкретного прагматика) дистанцироваться от трансцендентальных способов философского исследования.Однако даже вклад Мисака подчеркивает родство между прагматизмом и кантианством. Она отмечает: «Пирс тратит очень мало чернил, пытаясь объяснить Канта прямо» (стр. 90). Это можно сказать обо всех других прагматиках, за исключением К. И. Льюиса. Создатели эффекта n, кажется, посвятили себя исправлению этого. Действительно, большинство эссе читаются как выступления против прагматизма, поскольку он якобы не в состоянии уловить мелкие детали и полное значение трансцендентального поворота Канта.

В заключении чрезвычайно впечатляющего эссе Гарднер подчеркивает: «Что отличает эти два развития [от Кантовской Критики суждения ] в их историческом корне, так это… их отношение к априорности», а не их позиция по отношению к кантовской концепции суждения. регулярность. В своей трансцендентальной логике Кант, конечно, априорист. «Приверженность Пирса ab initio исключительно апостериорным основаниям знания препятствует тому, чтобы он встал на путь объективного идеализма».Но это приводит к вопросу. «Среди многих систематических [а не просто герменевтических или исторических] вопросов, которые нам остаются, является вопрос о том, удается ли Пирсу, следуя по пути a posteriori , совершить переход от целесообразности человеческого познания к концепции целесообразности как полностью общая онтологическая структура» ((стр. 40). Смысл кажется ясным: Пирсу-прагматику может не хватать того, что может дать только Кант- априорист . получился бы более аккуратный рассказ!), Кульман с готовностью признает: «Представленная философия делает ставку на окончательное обоснование и непогрешимость.Он делает это не потому, что «он влюбился в безопасность» или по каким-то другим, менее чем достойным восхищения или сомнительным мотивам. Он делает это потому, что мы разумно можем требовать от философов отчета в их собственном начинании: «что философы могут… . . понимать свою деятельность как рациональную в смысле явного и законного отстаивания своих собственных позиций, — этого следует ожидать от философов» (стр. 256). .Это было бы подходящим заключением для этой книги, поскольку трансцендентальный фундаментализм прославляется здесь как победивший антифундаменталистский прагматизм, особенно рортистовского толка. (Короткометражный) Читателям Пирса можно напомнить междометие в диалоге о прагматизме: «Неужели милостивые боги ограничили нас двумя альтернативами?» ( Сборник папок , 5.500). С точки зрения большинства авторов этого тома, хорошая новость заключается в том, что Кант может спасти нас от Рорти и даже, в более общем смысле, спасти прагматизм от самого себя.Однако для некоторых из нас такое спасение дается слишком высокой ценой.

В любом случае Пирс отнес бы большинство собравшихся здесь авторов к «звездному сонму потомков Канта» ( Essential Peirce, , том 2, стр. 400). Формально эти бумаги являются образцовыми. Их авторы явно уважают идеалы ясности, а также (хотя и с важными оговорками) честности, эрудиции и строгости. По существу, эти эссе без исключения информативны, проницательны и содержательны.Но они не совсем такие, какими их рекламируют редакторы этого тома. Редакторы решительно утверждают, что сборник подробно и оригинально исследует отношения между «прагматизмом, Кантом и современными кантианскими подходами к трансцендентальным аргументам» (курсив наш). Претензия на оригинальность этих подходов преувеличена. В конце концов, не кто иной, как Мюррей Г. Мерфи, опубликованный в третьем томе трудов Общества Чарльза С. Пирса (т.э., 1973 г.) статью «Дети Канта: Кембриджский прагматизм». На самом деле, этот подход по крайней мере на несколько десятилетий предшествовал статье Мерфи и, более того, был доминирующим течением в критическом взаимодействии с американским прагматизмом практически со времен Пирса до наших дней. Что касается более узкой темы трансцендентального прагматизма, тем более, что этот подход был изобретательно предложен и упорно отстаивался Карлом-Отто Апелем, мы можем вспомнить статью Ч.Но это лишь одно эссе из далеко не незначительного числа произведений, в которых интерпретатор пытается показать, что прагматизм Пирса на самом деле является трансцендентальным проектом. В свете этого информированные читатели не будут убеждены в оригинальности этого тома.

Что, однако, больше всего разочаровывает в этом сборнике, так это почти полное отсутствие действительно критических взглядов. Среди собравшегося хора не слышно ни голоса Рортиана, ни, что еще хуже, ни одного прагматика, глубоко скептически воспринимающего прагматическую позицию как нуждающуюся в трансцендентальных оправданиях, аргументах, «фундаментах».Те, кто верят прагматикам на слово, — например, Пирс в своей более поздней характеристике первой «Критики» Канта как «настоящей химеры истории философии, согласно молвам». . . но в действительности ничто более зловещее, чем болезненная маленькая козочка, притворяющаяся разрушителем мира» [MS 609: 10; цитируется по Fisch 1986: 257]) — фактически отвергаются как «поверхностные» (стр. 2). никогда не утверждали бы, что классический прагматизм и критический проект Канта находятся «в полной противоположности» (описание на странице, предшествующей титульному листу), хотя многие из нас склонны думать, что навязчивая сосредоточенность на этой конкретной связи скрывает некоторые из наиболее важных граней прагматического подхода. ориентация.Действительно, Рорти скорее прав, чем неправ, когда считает Канта не выходом, а чересчур соблазнительным входом обратно в модернистский лабиринт. Рассмотрим на мгновение утверждение Канта в начале первой « Критики » о том, что гипотезы являются контрабандой в философии. Не поверхностно ли думать, что у прагматиков совершенно иное понимание философского исследования, чем у априориста Канта? (См. однако Шевалье и Виллашек в рецензируемом томе.) Конечно, то, что Кант излагает в более поздних главах (например, «Архитектоника чистого разума» и «История чистого разума»), может и действительно повлияло на работу таких мыслителей, как Пирс и Дьюи, которые были убеждены что гипотезы — это что угодно, только не контрабанда в философии или где-либо еще. Предположения действительно являются единственным средством, имеющимся в распоряжении ответственных исследователей. Возможно, подобно Шерлоку Холмсу, некоторые философы могли бы настаивать: «Я никогда не догадываюсь», я лишь привожу наглядные аргументы, основанные на неопровержимых предпосылках, но Пирс, Джеймс, Дьюи и Мид сочли бы таких философов страдающими методологическим самообманом, болезнью, из-за которой прагматизм в наиболее узнаваемой для меня форме был призван исправить это.

Однако ради спора давайте признаем трансцендентальных прагматиков их кажущуюся непоколебимой уверенность в своей философской позиции. В конце концов, всякий раз, когда компетентные лица расходятся во мнениях, это само по себе дает понять, предполагает Пирс, что вопрос практически сомнительный. Если эти прагматики или интерпретаторы прагматизма возьмутся за редактирование тома, посвященного исследованию связи между прагматическим и трансцендентальным подходами, они должны включить в них тех, кто радикально скептически относится (что эти скептики не могут не признать) к высоко- пролетели претензии на трансцендентальные подходы.В противном случае всеобъемлющий идеал «диалогической рациональности», идеал, лежащий в основе прагматизма, был осквернен (Richard J. Bernstein, The New Constellation , pp. 48-49). Представьте себе сборник эссе, в которых католические богословы со всей видимостью интеллектуальной откровенности и подлинной самокритики обсуждают лютеранскую позицию по отношению между верой и делами. На самом деле, почти невозможно представить себе такой объем в настоящее время. У католических теологов хватило бы здравого смысла пригласить по крайней мере одного или двух лютеран для участия в критических дебатах, чтобы дебаты могли быть действительно критическими.Увы, в профессиональной философии дело обстоит иначе. Неявная ортодоксия имеет тенденцию быть более строгой, чем явная.

Здесь есть важный методологический момент. Мы могли бы вспомнить слишком требовательный идеал Пирса о том, что должен делать любой ответственный исследователь, приступая к подлинному исследованию спорной темы. Этот человек «должен сделать полный обзор человеческих знаний» (6.9). Если не считать этого, этот человек должен провести как можно более широкий обзор, насколько позволяет конечность. Однако в этом томе слишком часто встречается только ритуальное признание противоположной позиции и, что еще хуже, явное отсутствие близкого знакомства с соперничающими традициями.[1] В результате наблюдается недостаточно критическое отношение к критической философии Канта.

Немецкие ученые имеют право жаловаться, когда англоязычные интерпретаторы, скажем, Канта или Гегеля мало или совсем не принимают во внимание огромную, богатую традицию немецкой науки. Правомерно ли тогда, чтобы американский ученый выдвинул аналогичную жалобу на некоторые европейские взгляды на классический прагматизм? Чтобы оценить дух, а не просто понять букву, прагматиков, возможно, Макса Х.Фиш, Джон Э. Смит, Джон Дж. Макдермотт, Ричард Дж. Бернштейн, Джозеф Рэнсделл, Т. Л. Шорт, Сандра Б. Розенталь, Натан Хаузер и, да, Рорти далеко не ничтожно малы.

Прагматики считают себя приверженцами идеала критики, прежде всего самокритики, чем-то обязаны Канту, но также и целому ряду других предшественников. Следовательно, по крайней мере на очень высоком уровне общности, существует неоспоримое родство с критическим проектом Канта. Но критическая философия Канта, с их точки зрения, является лишь одним из вариантов критической ориентации, и критика самой формы и идеалов критики занимает центральное место в их философском самопонимании.Я полагаю, что их идеал критики состоит в том, что безжалостная, имманентная и постоянная критика наших исторически сложившихся и эволюционирующих практик считается достаточной и по сей день. Импровизированные, поддающиеся пересмотру оправдания в внутренне сбивающих с толку обстоятельствах нашего исторического существования — это либо лучшее, что мы когда-либо можем сделать, либо лучшее, чего мы когда-либо можем достичь. Хотя это и понятно, импульс вырваться за пределы стремительного хода человеческой истории и, таким образом, достичь трансцендентного насеста может быть ни возможным, ни желательным.Могут ли прагматики быть детьми Вико, а не потомками Декарта[2], следовательно, мыслители, находящиеся в одном ряду с Гегелем, Марксом, Фрейдом, Р. Г. Коллингвудом, Оретой-и-Гассетом, Джоном Уильямом Миллером и Бернардом Уильямсом? Может ли Кант в этом отношении быть незаконным отпрыском благородного априориста и беззастенчивого историциста, который отказывается извиняться за связь с историческими случайностями и неизбежным пересмотром, в то время как ее сын так смущен своей историцисткой матерью, что слишком крепко принимает манеры своей дочери? отец априорист?

Самое замечательное и одновременно самое разочаровывающее в этом томе до некоторой степени воплощено во вкладе одного из редакторов: «Фаллибилизм кантовской архитектоники» Гавы.«Статья достойна восхищения своей ясностью, организованностью и четким вниманием к наиболее существенным деталям, а также восхитительной тщательностью, с которой очень сложная аргументация изложена в самой компактной, убедительной форме, сложность предмета и ( по моему суждению) допускает сомнительность вывода, который объявляется или, по крайней мере, подразумевается в самом заголовке: Кант — фаллибилист или, лучше сказать, Кант может быть прочитан как фаллибилист в смысле, близком, если не тождественном, с , Пирсово понимание этой позиции.Несмотря на видимость, фаллибилизм не отмечает разрыва между Кантом и Пирсом, между трансцендентальным подходом, защищаемым автором «Критики чистого разума» , и кажущимся антитрансцендентальным прагматизмом, отстаиваемым Пирсом. Кому-то аргументы Гавы могут показаться убедительными. Других, которые рассматривают прагматизм скорее как отход от Канта, чем как его продолжение, это вряд ли убедит. Является ли эта восхитительная изощренность или мучительная изобретательность результатом отчаянной попытки сделать круг квадратным? Во всяком случае, прагматик непременно отступит от этого вывода и спросит, в чем его смысл? Кажется, что логика рассуждений Гавы ведет нас к тому, чтобы окрестить не только Канта, но и Декарта фаллибилистом.В то время как кантианец мог бы отступить от аргумента и восхититься формальной элегантностью его сложной архитектуры, прагматик заподозрил бы, что это невольно доведено до абсурда. Если по логике этого аргумента даже Декарт считается фаллибилистом, то с этим аргументом наверняка что-то не так!

Что толку называть прагматизм вариантом кантовского проекта[3] и, в свою очередь, что толку отождествлять Канта с протопрагматиком? Этот том, по сути, является вкладом в давнюю и постоянно расширяющуюся традицию герменевтической вовлеченности и критической апроприации.Он, безусловно, достоин восхищения подробностью аргументации, если не оригинальностью. Он продвигает дело этой традиции наводящими на размышления и освещающими способами. Но необходимо вспомнить то, что Макс Х. Фиш написал более тридцати лет назад: к 1894 году Пирс «читал и думал об Аристотеле больше, чем о любом другом человеке» (MS 1604, цит. по Fisch 1986, 240). Фиш, Рэнсделл и Шорт оказали неоценимую помощь в чтении Пирса как сторонника Аристотеля, то есть философа, который более расходится с Кантом, чем, по-видимому, считают практически все авторы этого тома.Разве не иронично, что частичному происхождению прагматизма в немецкой мысли так часто позволяют затмить драматический результат — решительный поворот от трансцендентального поворота? В любом случае Пирс все чаще обращался к средневековым схоластам и, еще более полно, к личности, которую они называли «Философом». Пирс был больше аристотелевцем и гегельянцем, чем кантианцем.

Консервативный характер профессиональной философии, на которую так оплакивает Дьюи, нигде так не проявляется, как в вопросах, к которым мы одержимо возвращаемся, и в канонических позициях, выделенных на традиционных картах, на которых мы узко фокусируемся.Что, если мы обратимся к прагматизму в первую очередь не как к источнику новых ответов на традиционные вопросы, а как к источнику вдохновения для новых вопросов, даже еще не сформулированных (еще неуловимых и зарождающихся)? А что, если мы со всей серьезностью воспримем прагматическую концепцию исторического возникновения, с готовностью признавая, что возникающие явления всегда неразрывны с определенными гранями исторических обстоятельств, из которых они вытекают, но непреклонно настаивая на том, что они почти всегда представляют собой неустранимую новизну? В частности, что, если мы возьмем сам философский прагматизм как эмерджентное явление, а, следовательно, не сводимое к какой-либо доминирующей черте их предшествующих условий (хотя, конечно, продолжающееся с ней)?

Рорти был прав.Классический прагматизм был радикальным отходом от традиционной философии (радикальным, но не полным отходом). Возможно, он был частично неправ, определяя, в каких отношениях она расходилась с господствующей традицией, или последствия этого расхождения, но он, подобно Фишу, Смиту, Макдермотту, Бернстайну, Рэнсделлу, Шорту и множеству других, был прав в своих выводах. принимая американский прагматизм, чтобы изменить правила игры. За несколькими примечательными исключениями, это то, что авторы «Прагматизм, Кант и трансцендентальная философия » не смогли оценить.


[1] См., например, книгу Джона Э. Смита «Рефлексивный поворот, лингвистический поворот и прагматический результат» (перепечатанную в «Философское видение Америки» ) или мою «Рассказывание сказок вне школы: прагматические размышления о философском повествовании». ( Journal of Speculative Philosophy , 27, 1, 1-32).

[2] Кант по крайней мере настолько же картезианец, насколько прагматики якобы кантианцы. Он продолжает то, что Дьюи назвал стремлением к определенности. Есть те, кто отлучен от груди этого идеала, и, увы, нет.

[3] Одним из, казалось бы, более приземленных способов использования является возможность получения финансирования (см. Благодарности к этому тому). Правительство Германии щедро профинансировало исследования для этого проекта. Материальные условия для наших интеллектуальных усилий заслуживают критического рассмотрения. Хотя я испытываю глубокие опасения по поводу того, что замечаю это, я испытываю еще большие опасения по поводу того, что мне не хватает смелости указать на это. Возможность того, что направление нашего исследования определяется не только имманентной диалектикой интеллектуальной истории, но и внешними условиями, особенно чувствительна для прагматика.

Подход прагматика к силовой и физической подготовке

Кто такой силовой и кондиционирующий прагматик? По определению, прагматизм — это подход, который оценивает теории или убеждения с точки зрения успеха их практического применения. В идеале каждый тренер по силовой и физической подготовке в душе прагматик. Прагматизм часто считают грубым, поскольку он минимально абстрактен. Однако я придерживаюсь мнения, что прагматики часто используют абстракцию, чтобы заставить вещи работать — это ключевой принцип их подхода.

Из-за культурного сдвига «мыслители» производительности часто закостенели в своих процессах из-за идеологического и часто догматического мышления. Смена идей может вызвать большую поляризацию, личные нападки, хихиканье и принятие какой-либо стороны — это проблема, которая присутствует во многих дискуссиях, охватывающих целый ряд тем, а не только тренировку производительности, силу и кондиционирование.

Тренеры-прагматики продолжают тренировать и добиваются желаемых результатов. Этот процесс включает применение объективной информации, субъективного личного опыта и слишком расплывчатого термина «культура».«Цель прагматика заключается в результатах: работает ли то, что я внедрил, удовлетворительно? Мы можем найти смысл предложения в практических последствиях его реализации, а непрактичные или неработоспособные идеи должны быть отвергнуты.

Краткий обзор практичных тренеров

  • Прагматичный тренер — деятель, а у деятелей есть шрамы.
  • Тренеры-прагматики ценят практику выше теории — они ценят средства для достижения целей.
  • Они понимают необязательность и эффекты второго порядка.
  • Риск ятрогенных (вредных) последствий определяет их подход.
  • Они ценят точную речь, так как хорошее общение подразумевает подкуп, а не хвастовство.
  • Они несут полную ответственность за управление рисками при использовании идей, выдвинутых учеными и интеллектуалами.

Греки против римлян

Возьмем аналогию у Нассима Талеба, который часто приводит уроки классической античности: греки ставили теорию выше практики, а римляне ставили практику выше теории (примером этого является Катон Старший, предлагающий изгнать из Рима интроспективных греческих мыслителей).

В этом отношении мы не должны очаровываться своими собственными идеями, иначе они никогда не будут на деле использованы, воплощены в жизнь и, наконец, не подвергнуты сомнению. Римляне считаются крайними прагматиками в западной традиции; их реализация того, что сработало, возможно, позволила построить величайшую империю в истории человечества. Римляне понимали эффекты второго порядка и необязательность — ценность дополнительных необязательных инвестиционных возможностей, доступных только после первоначального вложения.

Приседания

Примером может служить понимание того, что время, изначально затраченное на создание приседаний со штангой на спине с двойным собственным весом для большинства спортсменов, позволит еще больше инвестировать в нюансы и детали в дальнейшем.Несмотря на все аргументы, которые мы можем привести против этих инвестиций, включая отсутствие спортивной специфики, болезненности и переноса, люди по-прежнему вкладывают средства в приседания, потому что понимают, что их системные эффекты второго порядка приносят пользу спортсменам с течением времени.

Подумайте об этом утверждении: приседания могут улучшить системную силу, которая для некоторых может превратиться в потенциал для конкретного приложения (факультативного) производства силы посредством множества многовариантных физиологических эффектов, включая все его субстратные, механические факторы, неврологические и психологические факторы (во-вторых, эффекты заказа) . Если это кажется туманным, так оно и есть. Это может заставить некоторых людей сомневаться, в то время как другие просто смирятся с этим. Чистые академики борются с оттенками серого, поскольку переменные реальной практики не обращаются к нашей врожденной потребности в категоризации и абсолютах.

Способность ориентироваться в туманности с помощью нюансов приходит с тренерской зрелостью и отделяет людей, которые действительно работают в отрасли, от тех, кто просто говорит об этом в Твиттере или в научных статьях. Цитируя Бретта Бартоломью: «Коучи — это прежде всего комплексные решения проблем.Роль требует понимания социальных навыков, дилемм, борьбы за власть и людей ничуть не меньше, чем периодизация и разработка программ».

Данные и мониторинг

Например, как подчеркивается в редакционной статье Gabbett для British Journal of Sports Medicine , мир данных и мониторинга — это то место, где решения спортивных ученых потенциально могут усложнить коучинг, особенно когда тренеры отдают предпочтение интуиции: тренер без систем мониторинга может считаться своего рода изгоем.Цитируя Габбетта, «с таким набором доступных инструментов мониторинга и отсутствием согласия в отношении наиболее подходящей «системы» мониторинга спортсменов практикующим врачам сложно оценить имеющиеся данные и разработать процесс эффективного мониторинга спортсменов».

Так что же делает тренер, чтобы найти подходящую систему мониторинга? Отсутствие согласия означает, что у греков в этой ситуации нет четкого ответа для римлян. Ответ лежит где-то в эффективном распространении существующей информации, изучении населения, мониторинге возможностей, ресурсов и целесообразности.Инвазивная система имеет смысл в элитных условиях, особенно если спортсмены проживают по месту жительства, но она неуместна в небольшой частной обстановке без легкодоступных ресурсов и времени.

Изображение 1. Исследовательской литературы о гонщиках на супербайках почти не существует: означает ли это, что мы сидим сложа руки или движемся вперед, применяя передовой опыт, и берем на себя связанный с этим риск?

Другой пример связан с моим опытом работы в автоспорте, особенно в супербайках. Практически нет литературы о гонщиках супербайков, за исключением нескольких случаев распространенности травм и некоторых небольших исследований, показывающих «физиологическое напряжение от умеренного до высокого во время тренировок».Факт, который я мог бы установить в простом разговоре со спортсменом. Мы знаем больше о влиянии шоссейных велосипедистов, следующих за мотоциклами с камерами, чем сами мотоциклисты.

В этой ситуации нам нужно взглянуть на данные из ближайших смежных дисциплин: четырехколесного автоспорта и безмоторного велосипедного спорта. Например, мы знаем, что потеря веса и высокие термические нагрузки из-за огнестойкого снаряжения распространены во всех автоспортах. Но, опять же, это не дает достаточного понимания.

Я уже писал о необходимости основывать свой подход на личном восприятии в некоторых заметках, первоначально включенных в «Приключения в физической подготовке к езде на супербайке»:

Часто тренируются как элитные спортсмены на выносливость. Подход характеризуется отсутствием качественной силовой работы или спорадическими непоследовательными силовыми тренировками и использованием «силовых кругов» в качестве универсального средства. Однако культура, похоже, движется к более качественному подходу, и это здорово.Борьба велосипеда с центробежной и центростремительной силой в течение 30-40 минут требует… подожди, силы. Быть сильным помогает с эффективностью движений, что, в свою очередь, снижает как системную, так и местную усталость. Более сильные гонщики в сочетании с хорошей работоспособностью будут меньше уставать.

Таким образом, наблюдая за текущей практикой среди спортсменов и сравнивая ее с общепринятой теорией силы и физической подготовки, мы можем начать вырабатывать прагматичный подход к передовой практике.

Реальность важнее чувств

У всех нас есть неявные предубеждения, когда дело доходит до того, как мы работаем. Это естественный и во многих случаях важный ориентировочный рефлекс на любом активном рабочем месте, наполненном нескончаемым потоком новой и новой информации. Руководящие принципы без необходимого анализа наших мыслей могут стать идеями, к которым мы прикованы. Разговорный термин «чувства над реальностью» — это предпочтение своих чувств или убеждений реальности, которой они противоречат.

Image 2. Многие тренеры и спортсмены считают, что то, что сработало для них, сработает и для многих, что обеспечивает безопасность, но исключает открытость для изменений и нюансов.

Это говорит о прагматическом подходе, согласно которому принятие того, что приносит результаты, важнее, чем эмоциональное идеологическое одержимость. Это проявляется как в спорте, так и в тренерах по силовой и физической подготовке, которые упрямо цепляются за устаревшие или неподходящие предписания, модели или упражнения, несмотря на ограничения, делающие их трудными или невозможными для реализации.В релятивистском мире спортсмены и тренеры верят, что то, что сработало для них, сработает и для других — такая структура обеспечивает безопасность, но исключает открытость к изменениям и нюансам.

Качели для гольфа

Концептуально я научился «чувствовать против реальности» от тренеров по гольфу, философов и эссеистов. Мне часто говорят, что величайшая иллюзия или диссонанс в гольфе возникает между тем, что вы чувствуете и тем, что реально. Тренировочные замахи выглядят великолепно (симуляция), но реальный замах (в реальности) не приводит к желаемому результату (например, мяч дергается вместо того, чтобы вести его по фервею).Это явление часто встречается в силовых видах спорта и в практике силовых тренеров: в остальном движение кажется хорошим для подъема, но оно может быть плохо механическим, что приводит к снижению количества производимой силы.

Тяжелая атлетика и пауэрлифтинг

Олимпийская тяжелая атлетика и пауэрлифтинг часто придерживаются идеи о том, чтобы чувствовать себя комфортно с неудобным. Иногда спортсмены жалуются на правильное положение тела, чувствуя себя бескомпромиссным и неудобным. Однако мы надеемся, что результат такого удачного позиционирования будет таким, как желает тренер.

Одно прагматическое решение в обоих случаях становится очевидным, когда мы снимаем движение спортсмена и сравниваем и сопоставляем эти клипы с результатами спортсмена и моделями надлежащего выступления элиты в этой дисциплине. Целью здесь является не подражание, а внимательность со стороны спортсмена, чтобы лучше знать технические требования.

По словам @WSWayland, цель состоит не в мимикрии, а в внимательности со стороны спортсмена, чтобы быть в курсе технических требований. Нажмите, чтобы твитнуть

Это демонстрирует, как смоделированная обратная связь от движения не приводит к желаемому результату.Или в контексте силы и подготовки средства не соответствуют желаемым целям. Другими словами, делать то, что кажется хорошим и правильным, а не то, что приносит пользу, что подводит нас к следующему предмету.

Ятрогенные препараты, сила и кондиционирование

Уродливая сторона силы и выносливости резюмируется медицинским определением ятрогенных : «Из-за деятельности врача или терапии. Например, ятрогенная болезнь — это болезнь, вызванная лекарством или врачом.Ятрогеники в контексте производительности могут быть стремлением к силе, скорости, гибкости и т. д. в ущерб общим спортивным результатам. Именно здесь идеологическая одержимость или негибкость из-за эмоциональных, догматических или школьных причин может привести к реальным негативным последствиям.

В начале своей карьеры я пытался реализовать традиционную линейную блочную периодизацию со спортсменами ММА, работая с типичной последовательностью гипертрофии, силы, мощи и скорости.Я обнаружил, что этот подход был ятрогенным, фактически наносящим вред спортсменам, делая три шага вперед и два шага назад с точки зрения накопления качества. С точки зрения качества, многое из того, над чем мы работали, к моменту начала соревнований испортилось.

Модель работает в течение длительного времени, но для спортсменов, у которых часто есть только 8-12 недель (или меньше) на подготовку, она не оптимальна. Этот опыт побудил меня применить сжатую модель, которую я описал в разделе «Применение сжатой трехфазной модели к бойцам ММА».Сжатая модель также поощряет использование сверхмаксимальных методов, которые при типичных обстоятельствах были бы высмеяны за то, что они слишком жесткие, вызывают слишком болезненные ощущения и слишком сильно влияют на техническую практику. Однако мой опыт ее реализации противоречит этому.

«Антиятрогенный» идеал оказывает глубокое влияние на культуру производительности. Тренер, который принимает вещи за чистую монету, вероятно, понимает, что их подход дает ожидаемые результаты, в то время как он считает подход своих конкурентов ятрогенным.Мы часто видим это в комментариях в социальных сетях, особенно в видео и заявлениях, которые практически не содержат контекстной информации.

«Антиятрогенный» идеал оказывает глубокое влияние на культуру спортивных достижений, говорит @WSWayland. Нажмите, чтобы твитнуть

Например, Дэн Пфафф ранее заявлял, что «экспрессия движения превосходит скорость развития силы. Я тренировал трех парней, которые никогда не поднимали тяжестей до 100 метров менее чем за 10 секунд». Хотя это кажется противоречащим моему более раннему заявлению о приседаниях, именно здесь сияет прагматизм в подходе — Дэн четко понимает, когда применять (или в данном случае не применять) подходящие средства для достижения желаемых результатов.Помните, что вы можете придумывать любые аргументы в пользу силовых тренировок (эмоциональные, чувственные), но трое из его спортсменов по-прежнему бегают меньше 10 (реально). Никто не называл известный подход Дэна к производительности потенциально ятрогенным.

Также обратите внимание на недавний пример менеджера футбольного клуба «Челси» Маурицио Сарри и заявление о том, что его спортсмены «не поднимают тяжести». Это вызвало впечатляющую реакцию онлайн-тренеров по силовой и физической подготовке; предполагалось, что Сарри был абсолютистом, который был просто спортивным тренером, не понимавшим ятрогенного эффекта своего заявления, что затем привело к абсолютистским ответам.

Ответ должен был быть «это зависит от того, что вы имеете в виду под поднятием тяжестей», а затем «это зависит от того, что вы подразумеваете под отказом от поднятия тяжестей», а затем запросить у сотрудников ФК «Челси» их интерпретацию этого диктата. Да, это расплывчато, да, это несколько оттенков серого, но чего нам не хватает в первоначальном заявлении, так это какого-то реального нюанса. Будет видно, является ли подход Сарри ятрогенным или ложной атрибуцией посредством вычитания. На момент написания статьи «Челси» остается непобежденным.Абсолютисты будут ждать ответа.

Эти перекрывающиеся серые области означают, что мы ищем благоприятные точки для прогресса и пытаемся, насколько нам известно, поддерживать спортсменов в совершенствовании, оптимизации и достаточной выносливости, чтобы справляться со своими видами спорта. Иногда то, что вы делаете, будет выглядеть не так, как ожидают от вас другие — это тоже природа настоящего прагматика.

Тренеры по силовой и физической подготовке, однако, допускают ошибки, и я уверен, что в начале своей карьеры они совершают вмешательства, которые на самом деле могут снизить производительность.Большинство лучших коучей, которых я встречал, очень невротичны, самокритичны и, к счастью, способны к самокоррекции. Такие ошибки совершают тренеры, попадающие на неопытный, но уверенный в себе конец кривой Даннинга Крюгера. И если они повторяют их часто, то явно поглощены высокомерием и не работают в частном секторе.

Роль более старших тренеров и наставников заключается в том, чтобы эти уроки проводились с минимальным влиянием на карьеру тренера, но с максимальным влиянием на его развитие.Если вы никогда не совершали таких ошибок, я хвалю вас и желаю удачи в вашей непрерывной победной серии. Остальные из нас будут целенаправленно мучиться до конца своей карьеры.

Изображение 3. Я бы солгал, если бы сказал, что не сделал несколько ошибок и не должен был преодолевать лень, краткосрочное мышление, а иногда реализовывал идеи, которые не работали в интересах спортсменов. Настоящая ошибка, однако, заключается в том, чтобы не учиться на них и не использовать их в качестве мотивации для того, чтобы работать лучше.

Ограничения и адаптивность

Это кажется само собой разумеющимся: у всех нас есть ограничения, и мы все должны приспосабливаться к спортсмену, имеющимся ресурсам и нашему окружению.Подавляющее большинство коучей не получают карт-бланш или неограниченную власть в рамках своих программ. Учтите, однако, что многие часто стремятся заставить мир двигаться вокруг них вместо того, чтобы научиться следовать стоическому правилу изменения того, что можно изменить, и отказа от неизменного. Это распространяется на идеи и предпосылки.

Одним из примеров является тяжелая атлетика в контексте с ограничениями. Например, игроки в гольф, которые рискуют получить проблемы с запястьями и посещают тренажерные залы в отелях. В этих спортзалах есть множество проблем, таких как низкие потолки, отсутствие мела, изогнутые стержни, отсутствие решеток, отсутствие бамперов и отсутствие глаз тренера.Это означает, что я могу включить все толчки и рывки в программу, которая мне нравится, но мои спортсмены должны выполнять производные с настроем, когда они сталкиваются только со стойкой с гантелями, а не крутиться на пятках и вместо этого бить по бару в отеле.

Когда у нас есть ресурсы, появляются прагматичные решения, такие как грузовик Европейского института турпроизводства, который преодолевает эту проблему, предлагая центр производительности на колесах и проезжая 30 000 км в год.

Изображение 4.Грузовик European Tour ежегодно проезжает более 30 000 км, участвуя в более чем 25 мероприятиях European Tour. Он предлагает терапию мирового класса, спортивную медицину, а также силу и физическую форму в пространстве размером с грузовик с шарнирно-сочлененной рамой. Ограничения физически не бывают более жесткими, чем это.

Это также проблема с тренерами, которые либо соревнуются, либо создают культуру вокруг конкретного силового вида спорта. Если ожидания не оправдаются, будет предпринята внешняя попытка защитить универсальное обобщение (см. фиаско Сарри) — известная как ошибка «не настоящий шотландец».Рассмотрим утверждение: если вы не занимаетесь пауэрлифтингом или тяжелой атлетикой или, по крайней мере, у вас нет программы, содержащей их, вы действительно силовой тренер?

Сплит-приседания с опорой на руки, например, удовлетворяют потребность в интенсивности в движении, которое существует вне соревновательного подъема. Сплит-приседания никогда не оспаривались, поэтому я не понимаю, почему вариант с опорой на руки можно считать читерством, о чем я получил множество личных сообщений. До тех пор, пока кто-нибудь не начнет соревнование по раздельным приседаниям с опорой на руки, я полагаю, что нам часто нужно выходить за пределы земли, по которой так долго шли силовые виды спорта.Иногда то, что вы делаете, не будет выглядеть так, как ожидают от вас другие. Сплит-приседания с опорой на руки — это всего лишь адаптация, отвечающая потребностям.

Реальное применение здесь не только в том, чтобы быть адаптируемым, но и в обучении адаптируемости спортсменов и коллег. Личная приспособляемость теряет свою ценность, если вы только и делаете, что воспитываете у спортсменов взаимозависимость.

Изображение 5. Реальное применение не только в том, чтобы быть адаптируемым, но и в том, чтобы обучать адаптируемости спортсменов и коллег.

Культура, общение и точная речь

Коучинг – это функция общения; без общения тренер не может выполнять свою работу.Прагматики должны говорить так, чтобы их учение было легко понять, интерпретировать и распространить. Прошли те времена, когда тренеры были изолированы от своей конкретной практики и культуры, когда им нужно было, чтобы их понимали только самые близкие спортсмены группы. Теперь спортивные тренеры, администраторы, родители, подписчики в Твиттере и спортсмены ожидают согласованного общения — наступает эпоха социальных сетей и повышения прозрачности со стороны всех сторон, в которые вложены инвестиции.

Социальные сети глобализировали обучение производительности, и мы неуклонно перемещаемся по культурным водам, возникающим при смешивании голосов, исходящих из разных слоев общества.Преобладающим из них является сила и кондиционирование англосферы, где американцы, британцы, австралийцы, канадцы и киви заводят естественных друзей через общий язык, который одновременно потрясающий и ужасающий. В то время как академия работает на английском языке, есть много хорошего от тренеров, которые не имеют такого же охвата, как англосфера.

Например, врачам-практикам нужно больше думать о своем лексиконе, особенно когда у нас есть научный язык, украденный из нейрофизиологии и даже квантовой физики.Я сталкивался с тренерами, которые часто используют идиосинкразическую игру слов или запутывают, называя вещи, чтобы замаскировать упрощенные концепции или упражнения туманным языком. Я всегда спрашиваю себя: «Если я не могу этого понять, как могут их спортсмены?» Говорю ли я только для того, чтобы казаться умнее в глазах сверстников, чтобы укрепить социальное положение?

Клинический психолог Джордан Петерсон хорошо сформулировал это:

«Слушай себя, как будто говорит незнакомец. Старайтесь не слишком отождествлять себя с тем, что вы говорите.Затем наблюдайте. Посмотрите, заставляет ли то, что вы говорите, чувствовать себя физически сильнее или слабее. Если это заставляет вас чувствовать себя слабее, перестаньте говорить это. Попробуйте переформулировать свою речь, пока не почувствуете, как твердеет земля под ногами. Затем тренируйтесь говорить только то, что делает вас сильнее. Перестаньте пытаться использовать свою речь, чтобы получить то, что вы хотите. Вместо этого постарайтесь как можно точнее сформулировать то, что вы считаете правдой. Затем примите результат».

Как тренер, который всегда страдал от синдрома самозванца из-за моего интроспективного характера, я много работал, чтобы говорить то, что я имею в виду, и иметь в виду то, что я говорю.

Общение стало более важным, поскольку я больше работаю со спортсменами, для которых не является родным языком. Сила и кондиционирование используют язык, который я иногда понимаю, так как же я могу передать это тому, кто говорит только на разговорном уровне?

В мире личных сообщений и межкультурного общения мне приходилось объяснять свой сленг. Нажмите, чтобы твитнуть

Язык и культура неразрывно связаны, и я уже говорил в прошлом (в шутку): «Британским тренерам нужно больше бьющего грудь прагматизма, а американцам — больше научно-обоснованного спортивного невротического самоанализа.Шутки в сторону, мы можем многому научиться друг у друга в культурном плане. Американцы говорят на языке преувеличений, британцы — на языке преуменьшения — это может быть минным полем в межкультурных коммуникациях. В мире личных сообщений и легкодоступности я был виноват в том, что мне приходилось объяснять свой собственный сленг. Будьте осторожны!

США на зависть тренируют силовую и кондиционную подготовку с впечатляющим размахом, с силовыми и кондиционными средствами средней школы, которые часто лучше, чем во многих элитных тренировочных центрах Великобритании.Гарантирует ли это хорошие результаты? Не обязательно, но это, безусловно, создает благоприятную среду для тренировок. Это то, о чем я говорил с коллегами со всей англосферы, поскольку мы совместно работаем над обменом идеями.

Римлянам нужны греки, грекам нужны римляне

Из всех возможных греческих философских школ, которые могли выбрать римские прагматики, стоицизм, казалось, отвечал всем требованиям. Римляне могли принять эпикуреизм (стремление к скромным удовольствиям для достижения состояния спокойствия) или, может быть, цинизм (отказ от всех общепринятых желаний богатства, власти, секса и славы).Ни один из них не является особенно подходящим вариантом для управления империей, но, тем не менее, является вариантом.

Дело здесь в том, что практикующие нуждаются в интеллектуалах с широким кругозором, чтобы выдвигать предложения, которые затем можно распространять и на которые можно действовать. Без такого типа мыслителей мы приходим к утилитарному притуплению возможностей. С той же стороны, хотя нам необходимо проверять идеи, существует риск в бессодержательном философствовании — академические, онлайновые и известные «эксперты» перекладывают риск своих идей, потому что они часто не несут ответственности за практику, реализованную на основе ошибочных теорий, которые они создали. учить.

Практики берут на себя просчитанный риск при реализации, надеюсь, при тщательном распространении идей, на основе которых они действуют. Некоторым людям удается работать в обеих сферах, очевидно, с помощью средств оценки, предложения, реализации и переоценки.

Однако перегруженному силовому тренеру это сделать сложно. Работа с несколькими командами в ограниченном пространстве представляет собой непреодолимую проблему для реализации миоэлектрического потенцированного колебательного метода тренировки с ограничением боливийских кластеров, только что из недавно выпущенного PDF-файла, который только что опубликовал «известный тренер Twitter», и не сбрасывать со счетов все учебные пособия, которые поставляются вместе с Это.

Смерть и возрождение силы и выносливости

В настоящее время сила и кондиционирование — это фантастическая индустрия, и ситуация меняется по мере того, как дисциплина пытается найти сочетание жестких и мягких навыков, которые позволят будущим поколениям тренеров работать лучше. Некоторые поспешили объявить силу и кондиционирование мертвыми, что их применение преувеличено, а фундаментальные принципы силы — DOA. Учитывая утверждения, подобные Дэну, это нравится абсолютистам, которые, по-видимому, ненавидят индустрию и само понятие традиционных силовых тренировок.

#Прагматики проводят программы, тренажерные залы и тренажерные залы по всему миру, несмотря на противников, говорит @WSWayland. Нажмите, чтобы твитнуть

Противоречивые люди существуют во всех отраслях, и рефлексивное противоречие в социальных сетях кажется некоторым модным выбором. Дело в том, что, несмотря на этих практиков, прагматики все еще проводят программы, тренажерные залы и тренажерные залы по всему миру и не остановятся из-за разгоревшегося спора в социальных сетях. Я прилагаю усилия, чтобы читать работы силовых скряг, которые живут и умирают от тренировок со штангой, так же, как я читаю работы авангардных мыслителей без весов.

Ответ, как всегда, заключается в посредничестве среди многих подходов, подходящих для группы или отдельного человека перед тренером. Я процитирую Стюарта Макмиллиана, который перефразировал Нассима Талеба: «Мы часто переоцениваем нашу способность влиять на процесс и определять результат, когда все, что мы можем сделать, это попытаться повлиять на распределение возможностей».

Опять же, это возвращает нас к моему более раннему замечанию о вариантах: инвестируйте так, чтобы мы могли создавать возможности и возможности. То, во что вы можете инвестировать, варьируется и может обсуждаться до тошноты.Цитируя другого философа и римского императора Марка Аврелия, «перестаньте спорить о том, что значит быть хорошим человеком, и просто будьте им». Поменяйте местами человек на тренер , и вы увидите, к чему я веду.

Раз уж вы здесь…
…у нас есть небольшая просьба. SimpliFaster читают все больше людей, чем когда-либо, и каждую неделю мы представляем вам интересные материалы от тренеров, спортивных ученых и физиотерапевтов, которые посвятили себя развитию лучших спортсменов. Пожалуйста, найдите время, чтобы поделиться статьями в социальных сетях, задайте авторам вопросы и комментарии ниже и дайте ссылки на статьи, когда это уместно, если у вас есть блог или вы участвуете в форумах по связанным темам.— SF

Каталожные номера

Талеб, Нассим Николас (2018) Скин в игре: скрытые асимметрии в повседневной жизни . Книги пингвинов.

Петерсон, Джордан Б. (2018) 12 правил жизни: противоядие от хаоса . Книги пингвинов.

Бреарли, М. и др. (2014) «Реакция элитных шоссейных мотоциклистов на гонки в тропических условиях: тематическое исследование». Международный журнал спортивной физиологии и достижений.

Вейланд, В. (2016) «Приключения в физическом применении в физической подготовке к езде на супербайке.

Платоники, позитивисты и прагматики Ричарда Рорти

Платоники, позитивисты и прагматики Ричарда Рорти

Ричард Рорти (1982)

Последствия прагматизма


Источник: Consequences of Pragmatism , опубликовано издательством University of Minnesota Press, © 1982.
Введение воспроизводится только здесь в соответствии с положениями «Добросовестного использования»;
Транскрипция: Энди Бландена, 1998 г.

—— Интернет-архив марксистов сожалеет о кончине Ричарда Рорти 8 июня 2007 года.——


Введение

1. Платоники, позитивисты и прагматики

Эссе в этой книге представляют собой попытки сделать выводы из прагматическая теория истины. Эта теория говорит, что правда это не то, чего следует ожидать от философского интересная теория о. Для прагматиков «правда» это просто имя свойства, которое разделяют все истинные утверждения. Это то, что является общим для «Бэкон не писал Шекспира». «Вчера шел дождь», «E = mc 2 », «Любовь лучше, чем ненависть», « Аллегория живописи была Вермеера», «2 плюс 2 равно 4», «Есть являются несчетными бесконечностями.Прагматики сомневаются, что есть можно много говорить об этой общей черте. Они сомневаются в этом по той же причине они сомневаются в том, что можно много говорить о общая черта, присущая таким морально похвальным действиям когда Сьюзан уходит от мужа, Америка присоединяется к войне против нацисты, Америка уходит из Вьетнама, Сократ не убегает из тюрьмы, Роджер, собирающий мусор с тропы, и самоубийство евреев в Масаде. Они считают определенные действия хорошими для действовать при данных обстоятельствах, но сомневаюсь, что есть что-либо общее и полезное, чтобы сказать о том, что делает их все хорошо. утверждение данного приговора — или принятие диспозиции утвердить предложение, сознательное приобретение убеждения – оправданный, достойный похвалы поступок при определенных обстоятельствах. Но, тем более, вряд ли что-то есть общего и полезного можно сказать о том, что делает все подобные действия хорошо — об общей черте всех предложений, которую следует приобрести склонность к самоутверждению.

Прагматики считают, что история попыток изолировать Истина или Добро, или определить слово «истинно» или «хорошо», поддерживает их подозрение, что нет интересной работы для быть сделано в этой области.Могло, конечно, получиться иначе. Люди, как ни странно, нашли что сказать интересное о сущности Силы и определении «числа». Они могли бы найти что-то интересное, чтобы сказать о сути истины. Но на самом деле их нет. История попыток сделать это, а также критики таких попыток примерно совпадают с историей того литературного жанра, который мы называем «философией». Жанр, основанный Платоном. Так прагматики видят платоновскую традицию как изживший свою полезность.Это не значит, что они иметь новый, неплатонический набор ответов на платонические вопросы предложить, а скорее то, что они не думают, что мы должны просить тех, вопросов больше нет. Когда они предлагают нам не задавать вопросов о природе Истины и Добра, они не ссылаются на теорию о природе реальности или знания или человека, который говорит, что «нет такой вещи», как Истина или Добро. Ни есть ли у них «релятивистский» или «субъективистский» Теория Истины или Добра. Они просто хотели бы изменить предмет.Они находятся в положении, аналогичном положению секуляристов. которые призывают к исследованию Природы или Воли Бог нас никуда не ведет. Такие секуляристы не говорят что Бога точно не существует; они чувствуют себя неясно о том, что это значило бы подтвердить Его существование и, таким образом, о точке отрицания этого. Нет в них и каких-то особенных, смешных, еретических представление о Боге. Они просто сомневаются в том, что словарный запас богословия мы должны использовать. Точно так же прагматики продолжают пытаться найти способы сделать антифилософские пункты в нефилософских язык.Ибо они сталкиваются с дилеммой, если их язык слишком нефилософский, слишком «литературно», их обвинят в изменении тема; если он слишком философский, он будет воплощать платонические предположения. что делает невозможным для прагматика высказывание вывод, к которому он хочет прийти.

Все это осложняется тем, что «философия», как «истина» и «добро», неоднозначны. Имя без заглавной буквы «правда» и «добро». свойства предложений или действий и ситуаций. С большой буквы, это имена собственные объектов – целей или стандартов, которые можно любить всем сердцем, душой и разумом, объекты конечная забота.Точно так же «философия» может означать просто то, что Селларс называет «попыткой увидеть, как вещи, в самом широком смысле этого слова, держаться вместе, в самом широком смысле этого термина». Перикл, например, использовал этот смысл термина, когда восхвалял афинян за «философствование без мужественности» (philosophein анеу малакиас). В этом смысле Блейк такой же философ как и Фихте, Генри Адамс больше философ, чем Фреге. Никто было бы сомнительным в отношении философии, взятой в этом смысле.Но слово также может обозначать что-то более специализированное и весьма сомнительное конечно. В этом втором смысле это может означать следование Платону и Канта, задавая вопросы о природе некоторых нормативных понятия (например, «истина», «рациональность», «добро») в надежде лучше соблюдать такие нормы. Идея состоит в том, чтобы верить больше истин, или делать больше добра, или быть более рациональным, зная больше об Истине, Добре или Рациональности. я буду использовать с большой буквы термин «философия», когда он употребляется во втором смысле, т. чтобы помочь понять, что Философия, Истина, Добро, и Рациональность — взаимосвязанные платонические понятия.Прагматики говорят, что лучшая надежда для философии — не практиковать Философия. Они думают, что это не поможет сказать что-то верное думать об Истине, так же как и мысли о Боже, не поможет быть рациональным и думать о Рациональности.

Однако до сих пор мое описание прагматизма оставило важное отличие без учета. В философии было традиционное расхождение во мнениях о Природе Истины, битва между (как выразился Платон) богами и великанами.На с одной стороны, были такие философы, как сам Платон, которые были потусторонними, обладали большей надеждой. Они призвали к тому, чтобы люди имеют право на самоуважение только потому, что они один фут вне пространства и времени. С другой стороны – особенно поскольку Галилей показал, как можно привести пространственно-временные события своего рода изящным математическим законом, который, как подозревал Платон, может относиться только к другому миру — были философы (например, Гоббс, Маркс), которые настаивали на том, что пространство и время составляют единственная существующая Реальность, и эта Истина есть Соответствие , что Реальность.В XIX веке эта оппозиция кристаллизовалась в нечто среднее между «трансцендентальной философией» и «эмпирической философии» между «платониками». и «позитивистов». Такие условия уже тогда были безнадежно расплывчато, но каждый интеллектуал приблизительно знал, где он находится по отношению к к двум движениям. Быть на трансцендентной стороне означало думать, что естествознание не было последним словом – что было больше Истины, которую нужно найти. Быть на эмпирической стороне означало думать что естествознание — факты о том, как работают пространственно-временные вещи — было вся правда была.Встать на сторону Гегеля или Грина означало думать что некоторые нормативные предложения о рациональности и добре соответствовали к чему-то реальному, но невидимому для естествознания. В сторону с Контом или Махом было думать, что такие фразы либо «сокращают» предложениям о пространственно-временных событиях или не являлись подлежащими для серьезных размышлений.

Важно понимать, что эмпирические философы – позитивисты – продолжали заниматься философией. Платоническая предпосылка который объединяет богов и великанов, Платона с Демокритом, Канта с Миллем, Гуссерль с Расселом, вот что в простонародье называют «истина» совокупность истинных утверждений – должно быть мыслится разделенным на низший и высший отделы, т. разделение между (в терминах Платона) простым мнением и подлинным знанием.Работа Философа состоит в том, чтобы установить оскорбительное различие между такими утверждениями, как «Вчера шел дождь» и «Мужчины должны стараться быть справедливыми в своих делах». Для Платона прежний вид утверждения был второсортным, всего лишь pistis или докса. Последний, если еще не episteme, был по крайней мере достойный кандидат. Для позитивистской традиции который идет от Гоббса до Карнапа, первое предложение было парадигмой того, как выглядела Истина, но последняя была либо предсказанием, о причинно-следственных связях определенных событий или «выражении эмоций.Что трансцендентальные философы видели как духовное философы-эмпирики считали эмоциональным. То, что эмпирические философы считали достижениями естественного наука в открытии природы Реальности, трансцендентного философы считали это банусом, истинным, но не относящимся к Истине.

Прагматизм преодолевает это трансцендентальное/эмпирическое различие. подвергая сомнению общепринятое предположение о наличии оскорбительного следует проводить различие между видами истин.Для прагматика, истинные предложения не являются истинными, потому что они соответствуют действительности, и поэтому не нужно беспокоиться о том, какая реальность, если таковая имеется, данное предложение соответствует – не нужно беспокоиться о том, что «делает» это правда. (Точно так же, как нет нужды волноваться, как только человек определил что делать, есть ли что-то в Реальности, что делает это действие правильным для выполнения.) Итак, прагматик видит не нужно беспокоиться о том, были ли правы Платон или Кант что что-то внепространственно-временное сделало моральные суждения верными, ни о том, означает ли отсутствие такой вещи, что такая суждения являются просто выражением эмоций» или «просто условное» или «просто субъективное».“

Эта беззаботность вызывает презрение у обоих видов Философов. на прагматика. Платоник рассматривает прагматика просто как позитивист с нечетким мышлением. Позитивист рассматривает его как оказывать помощь и утешение платонизму, нивелируя различие между Объективной Истиной – своего рода истинным предложением, достигнутым «научный метод» — и предложения, в которых отсутствует драгоценное «соответствие реальности», которое только метод может вызвать. Оба присоединяются к мнению, что прагматик не действительно философ, на том основании, что он не философ.Прагматик пытается защитить себя, говоря, что можно быть философом именно потому, что он антифилософ, что лучший способ свести все воедино — отойти от разногласий между платониками и позитивистами и тем самым отказаться от предпосылки философии.

Одна трудность, с которой прагматик сталкивается при ясном изложении своей позиции, следовательно, состоит в том, что он должен бороться с позитивистом за позицию радикального антиплатоника. Он хочет напасть на Платона иным оружием, чем у позитивистов, но сначала взглядом он похож на очередную разновидность позитивиста.Он делится с позитивистским бэконовским и гоббсовским представлением о том, что знание сила, инструмент для того, чтобы совладать с реальностью. Но он несет это Бэконовская точка зрения доходит до крайности, как это делает позитивист. нет. Он отбрасывает понятие истины как соответствия реальности. вообще, и говорит, что современная наука не позволяет нам справиться, потому что это соответствует, это просто позволяет нам справиться. Его аргумент в пользу этой точки зрения состоит в том, что несколько сотен лет усилий не смогли придать интересного смысла понятию «переписка» (либо мыслей к вещам, либо слов к вещам).Прагматик считает, что мораль этой обескураживающей истории состоит в том, что «настоящая предложения работают, потому что они соответствуют тому, как обстоят дела» не более показательно, чем «это правильно, потому что исполняет моральный закон». Оба замечания, с точки зрения прагматика, пустые метафизические комплименты — безобидные, как риторические похлопывания по спиной к успешному исследователю или агенту, но хлопотно если воспринимать всерьез и «прояснять» философски.

2. Прагматизм и современная философия

Среди современных философов прагматизм обычно рассматривается как устаревшее философское движение, которое процветало в первые годы этого века в довольно провинциальной атмосфере, и который сейчас либо опровергнут, либо aufgehoben. великих прагматиков — Джеймса и Дьюи — иногда хвалят за их критика платонизма (например, Дьюи о традиционных концепциях образования, Джеймс о метафизических псевдопроблемах). Но их Аналитические философы считают, что антиплатонизм был недостаточно строгими и неаналитическими философами, чтобы иметь была недостаточно радикальной. За традицию, которая берет свое начало в логическом позитивизме нападки прагматиков на «трансцендентальное», Квазиплатонистская философия нуждается в более тщательном оттачивании. детальный анализ таких понятий, как «смысл» и правда.За антифилософскую традицию в современности Французская и немецкая мысль, которая исходит из Критика Ницше обоих направлений в «Философской философии» девятнадцатого века мысль – позитивистская и трансцендентальная – американские прагматики мыслители, которые так и не вырвались из позитивизма, и поэтому никогда не порывал с философией.

Я не думаю, что какое-либо из этих пренебрежительных подходов оправдано. на счет недавней аналитической философии, которая Я предлагал в Философию и Зеркало Природы, историю этого движения была отмечена постепенная «прагматизация». первоначальных положений логического позитивизма.На счету современной «континентальной» философии, которую я надеюсь предложить в книге о Хайдеггере, которую я пишу, Джеймс и Ницше сделать параллельную критику мысли девятнадцатого века. В дальнейшем, Версия Джемса предпочтительнее, поскольку она избегает «метафизического» элементы у Ницше, которые Хайдеггер критикует, и за это материи, «метафизических» элементов у Хайдеггера, Деррида критикует. На мой взгляд, Джеймс и Дьюи были не только ждет в конце диалектического пути, который аналитическая философия путешествовали, но ждут в конце пути, который, например, Фуко и Делёз сейчас в разъездах.

Я думаю, что кульминацией аналитической философии стал Куайн, более поздний Витгенштейна, Селларса и Дэвидсона, то есть выходит за пределы и отменяет себя. Эти мыслители успешно и справедливо стирают позитивистские различия между смысловым и прагматический, аналитический и синтетический, лингвистический и эмпирический, теория и наблюдение. Атака Дэвидсона на различение схемы/содержания, в частности, резюмирует и синтезирует Насмешки Витгенштейна над собственным Tractatus, критика Куайна Карнапа, и нападки Селларса на эмпирика «Миф о данный.Холизм и когерентизм Дэвидсона показывают, как язык выглядит так, как только мы избавимся от центральной предпосылки философии: что истинные предложения делятся на верхний и нижний отделы – предложения, которые соответствуют чему-то, и те, которые «истинны» только по вежливости или соглашению.

Этот Дэвидсоновский подход к языку позволяет нам избежать гипостазирования. Язык в том смысле, в каком картезианская эпистемологическая традиция, и особенно идеалистическая традиция, построенная на Канте, гипостазированная Мысль.Ибо это позволяет нам видеть язык не как tertium quid между Субъектом и Объектом, ни как средство, в котором мы пытаемся сформировать картины реальности, но как часть поведения людей. С этой точки зрения активность произнесения предложений это одна из вещей, которые люди делают, чтобы справиться с окружающей их средой. Дьюианское представление о языке как о инструменте, а не о изображении насколько это возможно. Но мы должны быть осторожны , а не , чтобы сформулировать эту аналогию так, чтобы предположить, что можно отделить инструмент, Язык, от его пользователей и узнать о его «адекватности» для достижения наших целей.Последнее предложение предполагает, что есть способ вырваться из языка, чтобы сравнить это с чем-то другим. Но и думать не о чем мир или наши цели, за исключением использования нашего языка. Можно использовать язык, чтобы критиковать и расширять себя, как можно упражняться свое тело, чтобы развивать, укреплять и увеличивать его, но нельзя видеть язык в целом по отношению к чему-то другому, к чему оно применимо или для которого оно является средством для достижения цели. Искусство и науки и философия как их саморефлексия и интеграция, составляют такой процесс.расширения и укрепления. Но философия, попытка сказать, «как язык относится миру», говоря, что составляют определенных предложений правда, или определенные действия или отношения хорошие или рациональные, на этот взгляд, невозможно.

Это невозможная попытка выйти за пределы нашей кожи – традиции, языковые и другие, в рамках которых мы мыслим и самокритикуем – и сравнивать себя с чем-то абсолютным. Это платоническое стремление убежать от конечности своего времени и места, «просто обычные» и случайные аспекты своей жизни, несет ответственность для исходного платонического различия между двумя видами истинного предложение.Нападая на это последнее различие, целостное «прагматизирующее» напряжение в аналитической философии помогло мы видим, как метафизическое стремление — обычное для нечетких сторонников Уайтхеда а острые как бритва «научные реалисты» — работает. В нем есть помогли нам скептически относиться к идее, что какая-то конкретная наука (скажем, физика) или определенный литературный жанр (скажем, романтический поэзия или трансцендентальная философия) дает нам тот вид истинное предложение, которое не просто истинное предложение, а скорее частица самой Истины.Такие предложения могут быть действительно очень полезными, но философского объяснения этому не будет утилита. Это объяснение, как и первоначальное обоснование утверждение приговора, будет дело местническое — сравнение предложения с альтернативными предложениями, сформулированными в одном и том же или в других словарях. Но такие сравнения — дело например, физика или поэта, а может быть, философ – не Философа, стороннего знатока полезность, или функция, или метафизический статус языка или Мысль.

Атака Витгенштейна-Селларса-Куайна-Дэвидсона на различия между классами предложений является особым вкладом аналитического философии к антиплатонистскому настойчивому утверждению о вездесущности язык. Эта настойчивость характеризует как прагматизм, так и недавнее «Континентальное» философствование. Вот несколько примеров:

Слово творит человек, а слово не значит ничего из того, что есть у человека. не сделал это значит, и что только для какого-то другого человека. Но с тех пор человек может мыслить только посредством слов или других внешних символов, они могут обернуться и сказать: вы ничего не имеете в виду, что мы не научил тебя, и то лишь постольку, поскольку ты обращаешься к какому-то слову как интерпретатор вашей мысли… … . слово или знак то, что использует человек, есть сам человек. Таким образом, мой язык есть сумма о себе; ибо человек есть мысль. (Пирс)

Пирс идет очень далеко в направлении, которое я назвал деконструкцией. трансцендентного означаемого, которое в то или иное время положит обнадеживающий конец ссылке от знака к знаку. (Деррида)

психологический номинализм, согласно которому все осознание родов, сходств, фактов и т., короче вся осведомленность абстрактных сущностей — в самом деле, всякое осознание даже частностей — есть лингвистическое дело. (Селларс)

Только в языке можно что-то понимать под чем-то. (Витгенштейн)

Человеческий опыт по существу лингвистичен. (Гадамер)

… человек находится в процессе гибели как существо языка продолжает сиять все ярче на нашем горизонте. (Фуко)

Разговоры о языке почти неизбежно превращают язык в объект … и тогда его реальность исчезает. (Хайдеггер)

Однако этот припев не должен наводить нас на мысль, что что-то недавно было обнаружено новое и интересное о языке — например, что она более распространена, чем считалось ранее. цитируемые авторы делают только отрицательных точки. Они есть говоря, что пытается вернуться за языком к чему-то что «обосновывает» его или что оно «выражает», или которым он мог бы надеяться быть «адекватным», не имеют, работал.Вездесущность языка зависит от языкового движения. в вакансии, оставшиеся после провала всех различных кандидатов за положение «естественных отправных точек» мысли, отправные точки, которые предшествуют пути и не зависят от него какая-то культура говорит или говорила. (Кандидаты на такие отправные точки включают ясные и отчетливые идеи, чувственные данные, категории чистое понимание, структуры доязыкового сознания, и тому подобное.) Пирс, Селларс и Витгенштейн говорят что регресс интерпретации не может быть остановлен своего рода «интуиция», которую картезианская эпистемология приняла как должное.Гадамер и Деррида говорят, что наша культура господствовало понятие «трансцендентального означаемого». который, прервав этот регресс, вывел бы нас из непредвиденных обстоятельств условности и в Истину. Фуко говорит, что мы постепенно теряют контроль над «метафизическим комфортом» которую дала эта философская традиция – свое представление о Человеке как наличие «двойника» (души, Ноуменального Я), который использует собственный язык Реальности, а не просто словарный запас времени и места.Наконец, Хайдеггер предупреждает, что если мы попытаемся превратить язык в новую тему философского исследования мы просто воссоздадим безнадежные старые философские загадки которые мы привыкли поднимать о Бытии или Мысли.

Это последнее замечание равносильно утверждению, что то, что Густав Бергманн назвал «лингвистический поворот» не следует рассматривать как логический позитивисты видели в этом возможность задавать кантианские вопросы без приходится вторгаться на территорию психологов, разговаривая с Кант, об «опыте» или «сознании».” Это и было первоначальным мотивом «поворота». но (благодаря холизму и прагматизму авторов у меня процитировано) аналитическая философия языка смогла выйти за пределы этого Кантианский мотив и принять натуралистическую, бихевиористскую позицию к языку. Такое отношение привело его к тому же результату как «континентальная» реакция против традиционного Кантианская проблематика, реакция на которую найдена у Ницше и Хайдеггера. Эта конвергенция показывает, что традиционная ассоциация аналитических философия с жестким позитивизмом и «континентальным» философия с нежным платонизмом совершенно заблуждения.Прагматизация аналитической философии удовлетворяла логических надежды позитивистов, но не так, как они предполагали. она не нашла способа сделать философию «научной», но, скорее, нашел способ отодвинуть философию в сторону. Этот постпозитивистский тип аналитической философии, таким образом, начинает напоминать традиция Ницше-Хайдеггера-Деррида начинается с критики платонизма и заканчивая критикой философии как таковой. Оба традиции сейчас находятся в периоде сомнения в собственном статусе.Оба живут между отвергнутым прошлым и смутно видимым постфилософским будущее.

3. Реалистическая реакция (I): технический реализм

Прежде чем перейти к рассуждениям о том, что такое постфилософская культура может выглядеть, я должен четко указать, что мое описание текущая философская сцена была преднамеренно упрощена. До сих пор я игнорировал негативную реакцию антипрагматиков. Картина Я делал наброски, чтобы показать, как все выглядело около десяти лет. назад – или, по крайней мере, как они выглядели для оптимистично настроенного прагматика.В последующее десятилетие по обе стороны Канал, реакция в пользу «реализма» — термин, который стал синонимом «антипрагматизма». Этот реакция имела три различных мотива: (1) мнение о том, что недавнее, технические разработки в области философии языка подняли сомнение в традиционной прагматической критике «переписки». теории истины» или, по крайней мере, сделали необходимым прагматик, чтобы ответить на некоторые сложные технические вопросы, прежде чем продолжаем дальше; (2) ощущение, что «глубина», человеческое значение, традиционного учебника «проблемы философии» недооценивается, что прагматики смешали настоящие проблемы с псевдопроблемами в беспомощном оргия «растворения»; (3) чувство, что что-то важное было бы потеряно, если бы философия как автономная дисциплина, как Fach, должны были исчезнуть с культурной сцены (в путь, по которому богословие исчезло).

Этот третий мотив — страх перед тем, что случилось бы, если бы просто философия, но не философия — это не просто оборонительная реакция специалистов на угрозу безработицы. Это убежденность в том, что культура без философии была бы «иррационалистической». драгоценная человеческая способность осталась бы неиспользованной, или центральный человеческий добродетель больше не может служить примером. Этот мотив разделяют многие профессора философии во Франции и Германии, а также многие аналитические философы Англии и Америки.Бывший хотел что-то сделать это — не просто бесконечная, повторяющаяся, литературно-историческая «деконструкции» «западной метафизики присутствие», которое было наследием Хайдеггера. Последний бы хотел возродить дух ранних логических позитивистов, ощущение, что философия есть накопление «результатов» терпеливой, кропотливой, предпочтительно совместной работой над точно заявленные проблемы (настроение, свойственное младшим, скорее чем у старшего, Витгенштейна). Итак, профессора философии на Континент бросает страстные взгляды на аналитическую философию — и особенно по отношению к «реалистическим» аналитическим философам которые серьезно относятся к философским проблемам.И наоборот, поклонники «континентальной» философии (например, Ницше, Хайдеггера, Деррида, Гадамер, Фуко) больше приветствуются в американском и британском отделы, например, сравнительного литературоведения и политологии, чем на факультетах философии. На обоих континентах есть страх перед тем, что философия утратит свои традиционные претензии на «научность». статуса и его низведения до «просто литературного».

Я буду говорить об этом страхе более подробно позже, в связи с с перспективами культуры, в которой наука/литература различие уже не имело бы значения.Но здесь я сосредоточусь по первому и второму мотивам я только что перечислил. Это связано с двумя довольно разными группами людей. Первый мотив это характеристика философов языка, таких как Саул Крипке и Майкл Дамметт, второй с менее специализированным и более писатели широкого круга, такие как Стэнли Кавелл и Томас Нагель. Я назову тех, кто обращает взгляды Крипке со ссылкой на целях реалистической эпистемологии (например, Хартри Филд, Ричард Бойд, а иногда и Хилари Патнэм) «технические реалисты.” Я позвоню Кавеллу, Нагелю (и другим, таким как Томпсон Кларк, и Барри Страуд). «интуитивные реалисты». Последний возразите, что решение прагматиками традиционных проблем являются «верификационистами», т. е. прагматики считают, что наши неспособность сказать, что будет считаться подтверждением или опровержением данное решение проблемы является причиной постановки проблемы в стороне. Принять эту точку зрения, говорит нам Нагель, означает не признать что «неразрешимые проблемы не являются по этой причине нереальными». интуитивные реалисты судят о верификационизме по его плодам и утверждают, что прагматическая вера в вездесущность языка приводит к неспособность признать, что философские проблемы возникают именно где язык не соответствует фактам.«Мой реализм относительно субъективная сфера во всех ее формах, — говорит Нагель, — подразумевает вера в существование фактов, недоступных человеческим понятиям».

Технические реалисты, напротив, ошибочно судят о прагматизме не потому, что ведет к поверхностному игнорированию глубоких проблем, но поскольку он основан на ложной, «верификационной» философии языка. Они не любят «верификационизм» не потому, его метафилософских плодов, а потому, что видят в нем непонимание отношения между языком и миром.по их мнению, Куайн и Витгенштейн ошибочно следовали за Фреге в думая, что смысл – нечто, определяемое намерениями пользователя слова – определяет ссылку, какое слово выбирает в мире. На основе «новой теории референции» созданный Солом Крипке, говорят они, теперь мы можем построить лучший, нефреговская картина взаимоотношений слова и мира. В то время как Фреге, как и Кант, думал о наших понятиях как о разделении недифференцированного разнообразны в соответствии с нашими интересами (точка зрения, которая приводит прямо к «психологическому номинализму» Селларса. и беззаботность в духе Гудмена об онтологии), Крипке видит мир как уже разделенный не только на партикулярии, но и на естественные виды частностей и даже на существенные и случайные признаки этих деталей и видов.Вопрос «Является ли X правда ли f ?» Таким образом, следует ответить, обнаружив что — по факту, а не по чьим-либо намерениям — « X » ссылается, а затем выясняет, является ли это конкретное или род это ф . только такой «физикалистской» теорией ссылки, говорят технические реалисты, может ли понятие «истина как соответствие действительности». Напротив, прагматик отвечает на этот вопрос, выясняя, все ли вещи (и особенно наши цели в использовании терминов « X » и ‘ f ’), ‘ X is f ’ является более полезным убеждение, чем его противоречивое, или чем какое-то убеждение, выраженное вообще в разных терминах.Прагматик соглашается, что если хочется сохранить понятие «соответствия с реальность», то необходима физикалистская теория референции. – но он не видит смысла в сохранении этого понятия. Прагматик не имеет представления об истине, которое позволило бы ему понять утверждение, что если бы мы достигли всего, на что когда-либо надеялись делая утверждения, мы все еще можем делать ложных утверждений, несоответствие чему-либо. Как говорит Патнэм:

Беда в том, что для сильного антиреалиста [т.е.г., прагматик] истина не имеет смысла, кроме как внутритеоретическое понятие. антиреалист может использовать истину внутритеоретически в смысле «теория избыточности» [т. е. теория, согласно которой «S истинно» означает точно, только то, что «S» означает), но у него нет понятия истины и ссылки доступны вне теории. Но расширение [ссылка] привязано к понятию истины. Продление срока — это то, что срок правда. Вместо того, чтобы пытаться сохранить понятие истины с помощью неуклюжего операционализма, антиреалист должен отвергает понятие протяженности, как он отвергает понятие истины (в любом внетеоретическом смысле).Как и Дьюи, он может отступить на понятии «гарантированной доказуемости» вместо истины. . .

Таким образом, вопрос, который поднимает технический реализм, заключается в следующем: технические причины, в рамках философии языка, для сохранения или отказаться от этого внетеоретического понятия? Есть ли неинтуитивные способов решить, является ли, как думает прагматик, вопрос того, на что ссылается «Х», является социологическим вопросом, вопросом как лучше понять языковое поведение сообщества, или, как говорит Хартри Филд,

Одним из аспектов социологической роли термина является роль, термин имеет в психологии различных членов языкового сообщество; другой как пект, несводимый к первым [курсив добавлено), какие физические объекты или физические свойства термин означает.

Однако неясно, что эти технические, неинтуитивные способы могут быть. Ибо непонятно, какими данными философия язык должен объяснять. Наиболее часто цитируемая данность состоит в том, что наука работает, добивается успеха – позволяет нам лечить болезни, взрывать города и тому подобное. Как, спрашивают реалисты, возможно, если бы некоторые научные утверждения не соответствовали как вещи сами по себе? Как, возражают прагматики, считать объяснением? Какая дальнейшая спецификация может быть задано «корреспондентское» отношение, которое позволит это объяснение лучше, чем «спящая сила» (Объяснение доктора Мольера, почему опиум вызывает у людей спать)? Что, так сказать, соответствует микроструктуре опиума в данном случае?

Какова микроструктура «соответствия»? Тарский аппарат условий истинности и отношений удовлетворения не заполняет счет, потому что этот аппарат одинаково хорош адаптированы к физикалистским теориям «строительных блоков» отсылка, как у Филда, и к когерентистскому, целостному, прагматическому теории, подобные теории Дэвидсона.Когда реалисты вроде Филда утверждают, что Представление Тарского об истине — просто заполнитель, как и у Менделя. объяснение «гена», которое требует физикалистской «редукции к несемантическим терминам», — отвечают прагматики (совместно со Стивеном Лидс), что «истинно» (как «хорошо» и в отличие от «ген») не является объяснительным понятием. (Или что, если это то есть структура объяснений, в которых он используется, требует быть прописано.)

Поиски технических оснований для аргументации прагматика-реалиста проблема иногда искусственно завершается реалистом, предполагающим что прагматик не только (как говорит Патнэм) следует Дьюи в «вместо этого возвращаясь к понятию «гарантированной уверенности» истины», но использует последнее понятие для анализа что означает «правда».Патнэм прав, что таких анализ будет работать. Но прагматик, если он мудр, не станет поддаться искушению заполнить пробел в

S истинно тогда и только тогда, когда S можно утверждать …

с «в конце запроса» или «по стандартам нашей культуры» или с чем-либо еще. Он узнает силу натуралистической ошибки Патнэма» аргумент: Так же, как ничто не может заполнить пробел в

A лучший выход в сложившихся обстоятельствах C если и только если …

и тем более ничто не заполнит пробел в

Утверждать S лучше всего в C , если и только если…

Если прагматику советуют не путать целесообразности утверждения S с правдой S, он ответит. что совет вызывает вопросы. Вопрос именно является ли «истина» чем-то большим, чем то, что определил Уильям Джеймс это как: «имя того, что оказывается хорошим в путь веры, и хорошо, также, по определенным, приписываемым причинам.” По мнению Джеймса, «истина» напоминает «хорошо» или «хорошо». «рациональный» как нормативное понятие, комплимент платят за предложения, которые, кажется, окупаются и подходят в с другими предложениями, которые делают это. Думать, что Истина находится «там», по их мнению, стоит на четвереньках с платонический взгляд на то, что Добро находится «где-то там». Думать что мы «иррационалисты», поскольку это не «удовлетворяет наши души, чтобы знать / Что, хотя мы погибаем, истина такова» как думать, что мы «иррационалисты» только в той мере, в какой поскольку наше нравственное чувство не удовлетворяет мысль о том, что Мораль Закон ослепительно сияет над ноуменальным миром, независимо от превратности пространственно-временной жизни.Для прагматика, понятие «истина» как нечто «объективное». это просто путаница между

(I) Большая часть мира такова, что бы мы о нем ни думали (что наши убеждения имеют очень ограниченную причинно-следственную эффективность)

и

(II) Существует нечто помимо мира, называемое «правда о мире» (что Джеймс саркастически назвал «этой tertium quid промежуточной между фактами per se, с одной стороны, и все знания о них, действительные или потенциал, с другой»).

Прагматик всем сердцем соглашается с (I) – не как со статьей метафизической веры, а просто как убеждение, что мы никогда не имел какие-либо основания сомневаться – и не может понять (II). Когда реалист пытается объяснить (II) с помощью

(III) Истина о мире состоит в отношении «соответствия» между определенными предложениями (многие из которых, без сомнения, еще формулироваться) и сам мир прагматик может только снова сказать, что многовековые попытки объяснить, что такое «соответствие» потерпели неудачу, особенно когда дело доходит до объяснения того, как окончательный словарь физики будущего каким-то образом будет принадлежать природе. – тот, который, наконец, позволяет нам формулировать предложения, которые зафиксируйтесь на собственном способе мышления Природы о Себе.

По этим причинам прагматик не думает, что что бы ни иначе философия языка может сделать, она собирается придумать определение «истинного», выходящее за рамки Джеймса. Он с радостью допускает, что он может делать много других вещей. Например, он может, вслед за Тарским, показать, что было бы похоже на определение предикат истины для данного языка. Прагматик может согласиться с Дэвидсоном, что определить такой предикат — значит разработать теорию истины для предложений английского языка, например, – было бы хорошим способом, возможно единственный способ представить естественный язык как изучаемый, рекурсивный структуру и, таким образом, дать систематическую теорию значения для язык.Но он согласен с Дэвидсоном, что такая выставка это все что Тарский может нам дать, и все что можно доить из Философского размышления об Истине.

Точно так же, как прагматик не должен поддаваться искушению захватить интуитивное содержание нашего представления об истине» (включая что бы это ни было в том понятии, которое делает реализм заманчивым), поэтому он не должен поддаваться искушению Майкла Даммета принять чью-либо сторону в вопросе о «двузначности». Даммет (кто сомневается в реалистичности) предположил, что многие традиционные вопросы в области дебатов между прагматиками и реалистами могут быть прояснены техническим аппаратом философии языка, по следующим строкам:

В самых разных областях возникает философский спор того же общего характера: спор за или против.реализм относительно утверждений в рамках данного типа предмета, или, лучше, заявления определенного общего типа. [Даммет в другом месте перечисляет моральные утверждения, математические утверждения, утверждения о прошедшее время и модальные утверждения в качестве примеров таких типов.] Такие спор состоит в противопоставлении двух точек зрения относительно того, каким значением обладают высказывания рассматриваемого рода, а следовательно, и о применении к ним понятия истины и лжи. Для реалиста мы назначили значение этих утверждений таким образом, что мы знаем, для каждое утверждение, что должно быть так, чтобы оно было правдой… . Условием истинности утверждения, вообще говоря, не является условие, которое мы способны распознать как достижение всякий раз, когда он получает, или даже тот, для которого у нас есть эффективная процедура для определения, получит он или нет. Поэтому у нас есть удалось придать нашим высказываниям смысл такого рода что их истинность или ложность, вообще говоря, не зависит от того, мы знаем или имеем какие-либо средства узнать, какое истинное значение они имеют. …

В отличие от этого реалистического описания утверждений в некотором заданном классе является антиреалистической интерпретацией.В соответствии с этим значения высказываний рассматриваемого класса даны нам, а не в Условия, при которых эти утверждения верны или ложные, понимаемые как условия, которые получают или не получают независимо от нашего знания или способности к знанию, но с точки зрения условий, которые мы признаем устанавливающими истинность или ложность утверждений этого класса.

«Бивалентность» — это свойство быть либо истинным, либо ложно, поэтому Даммит думает о «реалистичном» взгляде на определенную область (скажем, нравственные ценности или возможные миры) как утверждающую бивалентность для утверждений о таких вещах.Его способ формулировки Таким образом, проблема реалистов и антиреалистов предполагает, что прагматик отрицает двузначность всех утверждений, «крайний» реалист утверждает это для всех заявлений, в то время как уравновешенное большинство разумно различать двузначные утверждения, например, физика и небивалентные утверждения, например, морали. «Бивалентность» таким образом, присоединяется к «онтологической приверженности» как способу выражения старомодные метафизические воззрения современным семантическим языком. Если рассматривать прагматика как квазиидеалистического метафизика кто онтологически привержен только идеям или предложениям, и не верит, что есть что-то «там» что делает любое утверждение верным, то он точно подойдет по схеме Даммета.

Но, конечно, это не представление прагматика о самом себе. Он не считает себя каким-либо метафизиком, потому что он не понимает понятия «там быть… там» (кроме буквального смысла «вне там», что означает «в каком-то месте в пространстве»). Он не считает полезным объяснять убеждение платоника. о Добре или Числах, говоря, что платоник верит что «есть правда или ложь о …невзирая на состояние наших знаний или наличие процедур для расследование.» «Есть» в этом предложении кажется он так же неясен, как «есть» в «Истина такова». Столкнувшись с процитированным выше отрывком из Даммета, прагматик задается вопросом, как можно говорить об одном «виде значения» от другого, и каково было бы иметь «интуиции» о бивалентности или небивалентности видов высказываний. Он прагматик только потому, что у него нет такой интуиции (или хочет избавиться от любых подобных интуиций, которые у него могут быть).Когда он спрашивает себя о данном утверждении S, «знает ли он что должно иметь место, чтобы это было правдой», или просто знает « условия, которые мы признаем как устанавливающие истинность или ложность утверждений этого класса», он чувствует себя таким же беспомощным, как когда спросил: «Ты действительно влюблен или просто воспылал страстью?» Он склонен подозревать, что это не очень полезный вопрос, и что, во всяком случае, самоанализ — не способ ответить на него. Но в случае бивалентности не ясно, есть ли другая способ.Даммет не помогает нам понять, что считать хорошим аргументом. для утверждения бивалентности, например, моральных или модальных утверждений; он просто говорит, что есть некоторые люди, которые действительно утверждают это и некоторые, которые этого не делают, предположительно родились с другими метафизическими темпераменты. Если кто-то рождается без метафизических воззрений – или если, став пессимистом в отношении полезности философии, один сознательно старается избегать таких взглядов — тогда чувствую, что реконструкция Дамметом традиционных вопросов объясняет неясное с столь же неясным.

То, что я сказал о Филде и о Дамметте, подвергают сомнению точку зрения «технического реалиста» о том, что прагматико-реалистический вопрос должен решаться на каком-то узком, четко очерченное поле в философии языка. Там нет такого основания. Это, конечно, не вина философии. языка, а прагматика. Он отказывается занимать позицию – предоставить «анализ» « S верно», например, или утверждать или отрицать бивалентность.Он отказывается сделать ход в любых играх, в которые он приглашен принять участие. единственная точка, в которой семантика» или «бивалентность» становится интересной для он приходит, когда кто-то пытается трактовать эти понятия как объяснительные, как не просто выражающий интуицию, а как делающий какую-то работу — объясняющую, например, «почему наука так успешна». В в этот момент прагматик вытаскивает свой мешок проверенных временем диалектические гамбиты». Он продолжает утверждать, что существует никакой прагматической разницы, никакой разницы, которая имеет значение, между «это работает, потому что это правда» и «это правда, потому что это работает» не больше, чем между «это благочестиво потому что это любят боги» и «боги любят это, потому что это благочестиво.В качестве альтернативы он утверждает, что нет никакого прагматичного различие между природой истины и проверкой истины, и что критерием истинности того, какие утверждения утверждать, является (кроме может быть, для нескольких утверждений о восприятии) не «сравнение с реальность». Все эти гамбиты прочувствует реалист, чтобы вызывать вопросы, поскольку реалист интуитивно чувствует, что некоторые различия может быть реальным без разницы, что иногда ordo essendi отличается от ordo cognoscendi, иногда природа X не наш тест на присутствие Xness.Так оно и есть.

Я думаю, мы должны заключить, что технический реализм рушится. в интуитивный реализм – что только дискуссионный пункт, который у реалиста есть его убеждение, что воспитание хорошего старые метафизические проблемы (действительно ли существуют универсалии? действительно каузально действующих физических объектов, или мы просто posit их?) послужили какой-то хорошей цели, что-то принесли чтобы зажечь, было важно. Что прагматик хочет обсудить как раз эта точка.Он не хочет обсуждать необходимое и достаточные условия для того, чтобы предложение было истинным, но именно ли практика, которая надеется найти философский Способ выделения сущности Истины, по сути, окупился. Так что спор между ним и интуитивным реалистом — это вопрос что делать с историей этой практики — что делать с история философии. Настоящая проблема в месте философии в западной философии, место в интеллектуальной истории Запада конкретной серии текстов, которые поднимают «глубокие» философские проблемы, которые реалист хочет сохранить.

4. Реалистическая реакция (II): интуитивный реализм

О чем действительно нужно спорить между прагматиком и интуитивистом? Реалист не в том, есть ли у нас интуитивные представления о том, что «истина больше, чем уверенность» или «это больше, чем чем состояния мозга» или «имеется конфликт между модемными физика и наше чувство моральной ответственности». Конечно у нас есть такие интуиции. Как мы могли избежать их? Мы получили образование в рамках интеллектуальной традиции, построенной вокруг таких притязаний – так же, как раньше нас воспитывали в рамках интеллектуального Традиция строилась вокруг таких утверждений, как «Если Бога нет, все позволено», «Достоинство человека состоит в его связь со сверхъестественным порядком» и «Нельзя издеваться над святынями.Но напрашивается вопрос между прагматиком и реалист, чтобы сказать, что мы должны найти философский взгляд, который «захватывает» такие интуиции. Прагматик настаивает что мы делаем все возможное, чтобы перестали иметь такие интуиции, что мы развиваем новую интеллектуальную традицию.

Что кажется интуитивным реалистам оскорбительным в этом предложении заключается в том, что подавление интуиции кажется таким же нечестным, как и для подавления экспериментальных данных. По их концепции, философия (не только философия) требует, чтобы человек отдавал должное интуиции.точно так же, как социальная справедливость — это то, что будет принесено об учреждениях, существование которых можно было бы оправдать для каждого гражданин, поэтому интеллектуальная справедливость стала бы возможной, найдя тезисы, которые каждый сделал бы при наличии достаточного времени и диалектического способность, принять. Такой взгляд на интеллектуальную жизнь предполагает либо что, вопреки пророкам вездесущности цитируемого языка выше, язык , а не идет до конца, или что, вопреки видимости, все словари соизмеримы.Первая альтернатива сводится к утверждению, что некоторые интуиции, по крайней мере, , а не являются функцией того, как человек был доставлен до разговоров, текстов и людей, с которыми он столкнулся. во-вторых, означает сказать, что интуиция, встроенная в словари гомеровских воинов, буддийских мудрецов, ученых эпохи Просвещения, и современные французские литературоведы, на самом деле не так уж отличаются как они кажутся – что в каждом из них есть общие элементы, которые философия может выделить и использовать для формулировки тезисы, которые было бы рационально для всех этих людей, чтобы принять, и проблемы, с которыми они все сталкиваются.

Прагматик, с другой стороны, считает, что поиск универсальное человеческое сообщество обречено на провал, если попытается сохранить элементы каждой интеллектуальной традиции, все «глубокие» интуиции, которые когда-либо были у всех. Нет быть достигнуто попыткой соизмерения, в общем словаре который изолирует общую человеческую сущность Ахиллеса и Будды, Лавуазье и Деррида. Скорее, его нужно достичь, если это вообще возможно, действиями, делать, а не находить, — скорее поэтическими чем философское достижение.Культура, которая выйдет за пределы, и таким образом объединить Восток и Запад, или Землян и Галактиков, вряд ли будет тот, который одинаково справедливо относится ко всем, но тот, который оглядывается на обоих с забавной снисходительностью, типичной последующие поколения оглядываются на своих предков. Итак ссора прагматика с интуитивным реалистом должна быть о статус интуиций – об их праве на уважать, в отличие от того, как отдельные интуиции могут быть «синтезировано» или объяснено.«Лечить его оппонента должным образом, прагматик должен начать с признания того, что рассматриваемые реалистические интуиции столь же глубоки и неотразимы, как говорит реалист. Но тогда он должен попытаться изменить испытуемому, спросив: «А что нам делать по поводу такие интуиции – искорените их или найдите словарь, который справедливости к ним?»

С прагматической точки зрения утверждение о том, что вопросы, которые девятнадцатого века закрепил в своих учебниках как центральные проблемы философии» являются «глубокими» просто утверждение, что вы не поймете определенный период в истории Европы, если вы не можете получить некоторое представление о том, что это было любят заморачиваться такими вопросами.(Рассмотрите параллельные утверждения о «глубине» проблем о патрипассианстве, арианство и т. д., обсуждаемые некоторыми отцами Церкви.) прагматик готов даже расширить свой диапазон и сказать, вслед за Хайдеггером, что вы не поймете Запад, если не поймете, что это было все равно, что беспокоиться о тех проблемах, которые беспокоили Платон. Интуитивные реалисты, а не «шаг назад» в историцистской манере Хайдеггера и Дьюи или квазиантропологическом манере Фуко, посвящают себя сохранению традиции, сделать нас еще более западными.Способ, которым они сделать это иллюстрируется попыткой Кларка и Кавелла увидеть «наследие скептицизма» не как вопрос о том, мы можем быть уверены, что мы не мечтаем, но как вопрос о том, что какое-то существо могло бы задать себе такой вопрос». Они используют существование таких фигур, как Декарт, как указания на что-то важно про человека, не только про модем Запад.

Лучшей иллюстрацией этой стратегии является способ обновления Нагеля. Кантом, поставив целый ряд, казалось бы, разрозненных проблем. под рубрикой «Субъективно-объективное», точно так же, как Кант подвел частично перекрывающийся набор проблем под рубрикой «Условно-безусловное.Нагель вторит Канту в высказывании:

.

Возможно, некоторые философские проблемы не имеют решения. Подозреваю, что это относится и к самым глубоким и древним из них. Они показывают нам пределы нашего понимания. В таком случае понимание, которого мы можем достичь, зависит от сохранения сильного понимания проблемы вместо того, чтобы отказаться от нее и прийти к пониманию провал каждой новой попытки решения, а также предыдущих попытки. (Вот почему мы изучаем работы таких философов, как Платон и Беркли, взгляды которых никем не принимаются.) Неразрешимый проблемы не являются поэтому нереальными.

В качестве иллюстрации того, что имеет в виду Нагель, рассмотрим его пример. проблемы «морального везения» — того, что можно морально хвалить или порицать только за то, что находится под твоим контролем, а практически ничего нет. Как говорит Нагель:

Область подлинной свободы воли и, следовательно, законной моральной суждение, кажется, сжимается под этим пристальным вниманием до непротяженного точка. Все кажется результатом комбинированного влияния факторов, предшествующих и следующих за действием, которые не находятся внутри контроль агента.

Нагель считает, что обычно поверхностное, верификационное «решение» к этой проблеме имеется. Мы можем получить такое решение (Юм) вдаваясь в подробности о том, какие внешние факторы мы делаем и не считать умалением моральной ценности поступка:

Этот компатибилистский подход к нашим моральным суждениям оставил бы место для обычных условий ответственности – отсутствие принуждения, невежества или непроизвольного движения — как часть определение того, что кто-то сделал – но это не понимается чтобы исключить влияние многого из того, что он не сделал.

Но это спокойное, прагматическое, юмовское отношение — отношение, которое говорит, что нет глубокой правды о Свободе Воли, и что люди несут моральную ответственность за то, к чему склонны их сверстники возлагать на них моральную ответственность за — не может объяснить, почему был думал, что проблема здесь:

Единственное, что не так с этим решением, это его неспособность объяснить как возникают скептические проблемы. Ибо они возникают не от навязывания произвольного внешнего требования, а из природы нравственного само суждение.Что-то в обычном представлении о том, что кто-то должен объяснить, как может показаться необходимым вычесть из него все, что просто происходит, даже если конечный результат такого вычитания состоит в том, что ничего не остается.

Но это не означает, что нам нужно метафизическое объяснение Природа Свободы, которую Кант (по крайней мере, в некоторых пассажи), кажется, дает нам. Скорее

… в некотором смысле проблема не имеет решения, потому что что-то в идее агентства несовместимо с действиями, являющимися событиями или люди как вещи.

Поскольку нет, так сказать, ничего иного для людей. быть всего лишь вещами, у нас остается интуиция, которая показывает нам «пределы нашего понимания» и, следовательно, нашего языка.

Теперь контрастируйте с отношением Нагеля к «природе морального суждение» с Айрис Мердок. Кантианская попытка изолировать агента, который не является пространственно-временной вещью, видит Мердок как неудачный и извращенный поворот западной мысли взятый. В рамках определенной посткантианской традиции она говорит:

.

огромное внимание уделяется изображению воли как изолированной.он изолирован из веры, из разума, из чувства, и все же является существенным центр себя… .

Эта экзистенциалистская концепция агента как изолированной воли наряду, по словам Мердока, с «очень мощным изображением» человек, которого она находит «чуждым и неправдоподобным» — тот, который является «счастливым и плодотворным браком кантианского либерализма с Витгенштейновская логика, прославленная Фрейдом». На Мердока вид,

Экзистенциализм, как в его континентальной, так и в его англо-саксонской версиях, является попыткой решить проблему, не встречаясь с ней по-настоящему: решить ее, приписав индивидууму пустую одинокую свободу…. То, что он изображает, — это действительно страшное одиночество человека. выброшен на крошечный остров посреди моря научных факты, а мораль ускользает от науки только диким прыжком воли.

Вместо того, чтобы подкреплять эту картину (как это делают Нагель и Сартр), Мердок хочет отойти от кантианских представлений о воле, от Кантианская формулировка антитезы между детерминизмом и ответственностью, за кантианским различием между моральным Я и эмпирическое Я.Она хочет восстановить словарный запас морали. размышление, к которому склонялся верующий христианин шестнадцатого века. по отношению к платонизму употребил бы: такой, в котором «совершенство» является центральным элементом, в котором закрепляется моральная ответственность является довольно случайным элементом, и в котором открытие Я (собственное или чужое) есть бесконечная задача любви.

Противопоставляя Нагеля и Мердока, я не пытаюсь (ошибочно) заручиться поддержкой Мердока как товарища-прагматика, ни (ложно) обвинить Нагеля слепоты к многообразию нравственного сознания, которое Мердок представляет.Скорее, я хочу проиллюстрировать разницу между взятием стандартной философской проблемы (или кластера взаимосвязанные проблемы, такие как свобода воли, самость, свобода действий и ответственности) и спрашивая, с одной стороны, «Какова его сущность? До каких невыразимых глубин, до каких пределов языка доходит это ведет нас? Что это говорит нам о том, что является человеком? », а с другой стороны, спрашивая: «Какой люди увидят эти проблемы? Какая лексика, какой образ человека, вызовет такие проблемы? Почему, поскольку мы схвачены судя по этим проблемам, видим ли мы их как глубокие, а не как редукции ? объявление абсурд словаря? Что означает настойчивость из таких задач показывают нам, что человека являются европейцами двадцатого века?» Нагель, безусловно, прав и прекрасно способ, которым набор идей, лучше всего проиллюстрированный Кантом, толкает нас к понятию чего-то, называемого «субъективным» — личной точки зрения, что не улавливает наука, что не «шагает» назад» может уловить то, что формирует предел понимания.Но откуда нам знать, говорить ли: «Тем хуже для разрешимость философских проблем, доступность языка, для наших «верификационных» импульсов», или сказать: «Итак, тем хуже для философских идей, которые привели нас к такой тупик»?

Тот же вопрос возникает и по поводу других философских проблем. которую Нагель подводит под свое «субъективно-объективное». рубрика. Столкновение между «верификационистом» и «реалистом» интуиции, пожалуй, лучше всего иллюстрируется знаменитой статьей Нагеля. «Каково быть летучей мышью?» Нагель здесь апеллирует к наша интуиция, что «есть что-то похожее» быть летучей мышью или собакой, но ничего подобного быть атомом или кирпич, и говорит, что эта интуиция и есть то, что современное Витгенштейновская, райлеанская, антикартезианская философия сознания «терпит неудачу». захватить.Кульминацией последнего философского движение — это бесцеремонное отношение к «сырым чувствам» — например, абсолютная феноменологическая качественная сущность боли – предполагается Дэниел Деннет:

Я рекомендую вообще отказаться от неисправимости в отношении боли, фактически отказываясь от всех «существенных» свойств боли, и позволять состояниям боли быть любыми состояниями «естественного вида». Ученые-мозговеды обнаруживают (если вообще находят), что в норме производить все обычные эффекты… . Одна из наших интуиций о боль заключается в том, что независимо от того, испытывает человек боль или нет, это грубый факт, а не вопрос решения, служащий удобству теоретика.Я рекомендую не пытаться сохранить эту интуицию, но если вы не согласны, какую бы теорию я ни выдвигал, какой бы предсказательной и элегантной, не будет в вашем свете теория боли, а только теория того, что я незаконно выбираю называть болью. Но если бы, как я утверждал, интуиция, которую мы должны чтить, Если бы мы чтили их все, они не образуют последовательного набора, там не может быть истинной теорией боли, и поэтому ни компьютер, ни робот не могут создать истинную теорию боли, которую он должен был бы сделать почувствовать настоящую боль… . Неспособность модели робота удовлетворить все наши интуитивные требования могут быть обусловлены не какой-то неисправимой таинственностью о феномене боли, но к непоправимой бессвязности в нашем обычном понятии боли.

Нагель — один из тех, кто не согласен с рекомендацией Деннета. Его антиверификационный подход наиболее сильно проявляется в следующем: проход:

… если бы из космического корабля вышли вещи, которыми мы не можем быть конечно были машины или сознательные существа, что нам было интересно был бы ответ, даже если бы вещи были настолько отличными от все, с чем мы были знакомы, мы никогда не могли обнаружить.Это зависело бы от того, было ли что-то похожее на быть ими, а не от того, оправдывает ли поведенческое сходство наши так сказать… .

Поэтому мне кажется, что я склоняюсь к более «реалистичной» позиции, чем Витгенштейна. Это может быть потому, что меня больше привлекают позиции реалистичнее, чем у Витгенштейна, во всем, а не только в ментальном. Я считаю, что вопрос о том, выходят ли вещи космического корабля в сознании должен иметь ответ. Витгенштейн по-видимому, сказал бы, что это предположение отражает необоснованное уверенность в том, что определенная картина однозначно определяет ее собственное приложение.Это картина того, что происходит в их головы (или что у них вместо голов), которые не могут наблюдать путем рассечения.

Какое бы изображение ни использовалось для представления идеи, оно кажется мне, что я знаю, что значит спрашивать, есть ли что-то это как быть ими, и что ответ на этот вопрос то, что определяет, являются ли они сознательными, а не возможность расширения ментальных приписок на доказательствах, аналогичных человеческим кейс. Сознательные ментальные состояния — это реальные состояния чего-либо, будь то они мои или чужого существа.Возможно, Витгенштейн вид может приспособиться к этой интуиции, но я не в данный момент Смотри как.

Витгенштейн, конечно, не может приспособиться к этой интуиции. Вопрос в том, следует ли его просить; должны ли мы отказаться от прагматической «верификационной» интуиции что «каждое различие должно делать различием» (выражено Витгенштейном в замечании «Колесо, которое может быть повернутым, хотя ничто другое не движется вместе с ним, не является частью механизм») или вместо этого отказаться от интуиции Нагеля о сознании.У нас конечно есть обе интуиции. Для Нагеля их присутствие показывает, что предел понимания достигнут, что пройдена предельная глубина — так же, как открытие антиномии показал Канту, что произошло нечто трансцендентное. Для Витгенштейна это просто показывает, что картезианская традиция набросал захватывающую картину, картину, которая «держала нас пленник. И мы не могли выйти за его пределы, ибо это лежало в нашем языке и язык, казалось, повторял это нам неумолимо.

В начале этого раздела я сказал, что есть два альтернативных варианта. способы, которыми интуитивный реалист мог бы реагировать на мнение прагматика. предположение о том, что некоторые интуитивные представления следует намеренно подавлять. Он может сказать либо, что язык не идет полностью вниз — что существует своего рода осознание фактов, которое невозможно выразить на языке и которые никакие аргументы не могли поставить под сомнение — или, более того, мягко говоря, что есть основной язык, общий для всех традиций и что нужно изолировать.В противостоянии с Мердоком можно представить, как Нагель выдвигает второе утверждение, утверждая, что даже тот вид морального дискурса, который рекомендует Мердок, должен с той же концепцией «обособленной воли», что и Кантианский моральный дискурс. Но в противостоянии с Деннетом попытка отсеять нашу интуицию Нагель должен сделать первое заявление. Он должен o полностью, и отрицать, что наши знания ограничены по языку, на котором мы говорим. Он говорит об этом в следующем отрывке:

Если кто-то склонен отрицать, что мы можем верить в существование подобных фактов, точную природу которых мы не можем понять, ему следует задуматься о том, что, созерцая летучих мышей, мы во многом такое же положение, которое занимали бы разумные летучие мыши или марсиане если бы они попытались сформировать представление о том, каково это быть нами.Структура их собственного ума может сделать невозможным их к успеху, но мы знаем, что они были бы неправы, если бы пришли к выводу, что нет ничего точного в том, чтобы быть нами… . мы знаем, что они были бы неправы, если бы сделали такой скептический вывод потому что мы знаем, что значит быть собой. И мы знаем, что пока он включает в себя огромное количество вариаций и сложности, и , пока у нас нет словарного запаса, чтобы описать его адекватно, его субъективный характер весьма специфичен, а в некоторых отношениях описать в терминах, понятных только существам как мы [курсив добавлен].

Здесь мы подходим к коренной метафилософской проблеме: можно ли когда-нибудь апеллировать к к нелингвистическому знанию в философском споре? Это вопрос о том, является ли диалектический тупик признаком философской глубины или сквернословия, которое нужно заменить на тот, который не приведет к таким тупикам. Это просто вопрос о статусе интуиций, о котором я говорил выше, был реальная проблема между прагматиком и реалистом. Предчувствие что, например, размышление о чем-либо, достойном названия «моральное суждение» в конечном итоге приведет нас к проблемам, которые описывает Нагель. дискуссионный вопрос, на котором история этики может пролить свет.Но интуиция, что есть что-то невыразимое каково это быть нами — что-то, о чем нельзя узнать верить истинным предложениям, но только потому, что есть вот так — не то, на что что-либо могло бы пролить дополнительный свет. претензия либо глубокая, либо пустая.

Прагматик считает его пустым — на самом деле, он видит многие из идей Нагеля. обсуждение «субъективного» как проведение линии вокруг пустующее место посреди паутины слов, а потом претендовать на что есть что-то там, а не ничего.Но это не потому, что у него есть независимые аргументы в пользу философской теории в том смысле, что (по словам Селларса) «Всякое осознание лингвистическое дело», или что «Смысл предложения является его методом проверки». Такие лозунги не результат Философского исследования Осознания или Смысла, но просто способы предостеречь публику от философской традиция. (Как «Нет налогообложения без представительства» было не открытием природы налогообложения, а выражением недоверия к британскому парламенту того времени.) Нет быстрые маленькие аргументы, чтобы показать, что не существует таких вещей, как интуиция — аргументы, которые сами на чем-то основаны сильнее интуиции. Для прагматика всего лишь штука ошибкой интуиции Нагеля является то, что она используется для легитимации словарь (кантианский словарь в морали, картезианский лексика в философии сознания), которую прагматик считает следует искоренять, а не усиливать. Но его единственный аргумент думать, что эти интуиции и словари должны быть искоренено то, что интеллектуальная традиция, к которой они принадлежат не окупился, доставляет больше хлопот, чем стоит, стал инкуб.Догматизм интуиции Нагеля не хуже и не лучше, чем неспособность прагматика привести нестандартные аргументы.

Этот результат противостояния прагматика и интуитивный реалист о статусе интуиции можно описать либо как конфликт интуиций о важности интуиций, или как предпочтение одного словаря другому. Реалист предпочтет первое описание, а прагматик — второе. неважно, какое описание использовать, лишь бы оно Ясно, что вопрос заключается в том, должна ли философия попытаться найти естественные отправные точки, отличные от культурных традиции.Это еще раз вопрос о том, является ли философия должно быть – Философия. Интуитивный реалист считает, что такая вещь, как философская истина, потому что он думает, что глубоко внутри всех текстов есть что-то, что не просто еще один текст, но тот, к которому пытаются разные тексты быть «адекватным». Прагматик так не считает есть что-то подобное. Он даже не думает, что там можно выделить как «цели, которые мы конструируем словарный запас и культура, которые нужно реализовать», против которых можно проверить словари и культуры.Но он думает, что в процессе противопоставления словарей и культур друг другу, мы создавать новые и лучшие способы говорить и действовать — не лучше ссылка на ранее известный стандарт, но лучше в смысл в том, что они приходят к , кажутся явно лучше, чем их предшественники.

5. Постфилософская культура

Я начал с того, что прагматик отказался принять философское различие между первоклассной истиной-по-соответствию-реальности и второсортная правда-как-во что-хорошо-верить.я сказал что это подняло вопрос о том, может ли культура ужиться без философии, без платоновской попытки отсеять просто случайные и условные истины от Истин, которые были чем-то большим, чем это. Последние два раздела, в которых Я просматривал последний раунд «реализма». возражения против прагматизма, вернул нас к моему первоначальному различению между философией и философией. Прагматизм отрицает возможность выйти за рамки селларсианского понятия «видеть, как вещи держаться вместе» — что для книжного интеллектуала недавнего времени раз, означает увидеть, как все различные словари всех разные эпохи и культуры сплетаются воедино.»Интуиция» это просто последнее название устройства, которое избавит нас от литературно-историческая-антропологическая-политическая карусель, которая ездят такие интеллигенты, и на что-то «прогрессивное» а «научный» — прием, который достанет нас от философии к философии.

Я уже отмечал ранее, что третий мотив недавнего антипрагматика ответная реакция — это просто надежда выйти из этой карусели. Эта надежда коррелирует со страхом, что если ничего не будет квазинаучный для философии как академической дисциплины, если нет должным образом профессионального Fach , который отличает профессор философии из историка или литературоведа, тогда будет потеряно что-то, что было центральным для западного интеллектуальная жизнь.Этот страх, безусловно, оправдан. Если философия исчезнет, ​​будет потеряно что-то, что было центральным для Западная интеллектуальная жизнь — точно так же, как что-то центральное было потеряно, когда религиозные интуиции были отсеяны среди интеллектуально респектабельные кандидаты на философскую артикуляцию. Но Просвещение справедливо считало, что то, что придет на смену религии, лучше бы . Прагматик делает ставку на успех «научная», позитивистская культура, которую Просвещение произведено будет лучше.

Вопрос о том, прав ли прагматик быть столь оптимистичным вопрос о том, возможна ли культура или желательна ли она, в котором никто — или, по крайней мере, ни один интеллектуал — не верит, что у нас есть, глубоко внутри нас критерий того, находимся ли мы в соприкасаться с реальностью или нет, когда мы в Истине. Это бы быть культурой, в которой ни священники, ни физики, ни ни поэты, ни партия считались более «рациональными», или более «научный» или «более глубокий», чем один Другой.Никакая конкретная часть культуры не будет выделена как иллюстрирующий (или явно не иллюстрирующий) условие к чему стремились остальные. Не было бы никакого смысла, кроме актуальные внутридисциплинарные критерии, которые, например, хорошо священников или хороших физиков, были и другие, трансдисциплинарные, транскультурные, внеисторические критерии, которым они также подчинялись.

В такой культуре по-прежнему существовало бы поклонение героям, но оно было бы не должно быть поклонения героям как детям богов, как отмечено от остального человечества близостью к Бессмертному.Это было бы просто восхищение исключительными мужчинами и женщинами, которые были очень хорошо делать довольно разнообразные вещи, которые они делали. Такой люди не были бы теми, кто знал Тайну, кто победил через к Истине, а просто люди, которые умели быть людьми.

A fortiori, такая культура не содержала бы никого по имени «Философ», который мог объяснить, почему и как достоверно сферы культуры пользовались особым отношением к действительности. Такой культура, без сомнения, содержала бы специалистов, видящих, как вещи висели вместе.Но это были бы люди, у которых не было особых «проблемы» для решения, ни какой-либо особый «метод» применять, не соблюдал никаких конкретных дисциплинарных стандартов, отсутствие коллективного представления о себе как о «профессии». Они могут напоминают современных профессоров философии тем, что больше интересуются в моральной ответственности, чем в стихосложении, или больше интересовался артикуляции предложений, чем у человеческого тела, а может и нет. Они были бы универсальными интеллектуалами, были готовы предложить взгляд на что угодно, в надежде заставить его висеть вместе со всем остальным.

Такая гипотетическая культура поражает и платоников, и позитивистов. как «декадентский». Платоники видят, что она не имеет принцип, нет центра, нет структуры. Позитивисты видят в этом не уважая неопровержимые факты, для этой области культурологии — в где поиск объективной истины имеет приоритет над эмоциями и мнение. Платоники хотели бы, чтобы культура направлялась чем-то вечным. Позитивисты хотели бы видеть чем-то временным — грубым воздействием того, как устроен мир.Но оба хотят, чтобы его направляли, сдерживали, а не предоставляли самому себе. устройства. Для обоих декаданс есть вопрос нежелания подчиниться чему-то «вовне» — признать что помимо языков мужчин и женщин есть что-то которым должны соответствовать эти языки и сами мужчины и женщины. постарайтесь быть «адекватным». Таким образом, для обоих философия как дисциплина, которая проводит черту между такими попытками адекватности и всего остального в культуре, а так между первоклассными и второсортная правда, связана с борьбой против декаданса.

Так что вопрос о том, является ли такая постфилософская культура желаемое можно также поставить как вопрос: может ли двусмысленность язык когда-либо действительно воспринимался серьезно? Можем ли мы увидеть себя как никогда не сталкивающийся с реальностью , кроме как под выбранным описанием-как, , по выражению Нельсона Гудмана, создавать миры, а не находить их ? Этот вопрос не имеет ничего общего с «идеализмом» — с предположение, что мы можем или должны получать метафизический комфорт из того, что реальность «духовна по своей природе».” это, скорее, вопрос о том, можем ли мы отказаться от того, что Стэнли Кэвелл называет невозможным то, что одно из бесконечных истинных описаний из меня говорит, кто я». Надежда, что один из них делать именно это — импульс, который в нашей нынешней культуре движет молодежь, чтобы читать свой путь через библиотеки, чудаки, чтобы требовать что они нашли Тайну, которая все делает ясным, и солидные ученые и ученые, к концу своей жизни, надеяться . что их работа имеет «философское значение» и «общечеловеческое значение».В постфилософском культура, какая-то другая надежда заставила бы нас читать библиотеки, и добавлять новые тома к найденным. предположительно это было бы быть надеждой предложить нашим потомкам способ описать способы описания, с которыми мы столкнулись, — описание описаний что гонка придумала до сих пор. если взять «наш время» быть «нашим взглядом на прошлые времена», так что, гегелевской манере) каждая эпоха мира резюмирует все более ранние, то постфилософская культура согласилась бы с Гегеля, философия есть «свое время, схваченное в мыслях.

В постфилософской культуре было бы ясно, что это все, чем может быть философия. он не может ответить на вопросы о отношение мысли нашего времени к описаниям, которые она использует, словарный запас, который он использует, — к чему-то, что не является просто каким-то альтернативная лексика. Так что это исследование сравнительных преимуществ и недостатки различных способов говорить, которые наша раса изобрел. Короче говоря, это очень похоже на то, что иногда называется «культурной критикой» — термином, пришедшим назовите литературно-историческую-антрополого-политическую карусель Я говорил ранее.Современный западный «культурный критик» не стесняется комментировать что угодно. Он является прообразом универсального интеллектуала постфилософской культуры, философ, отказавшийся от претензий на философию. Он быстро переходит от Хемингуэя к Прусту, к Гитлеру, к Марксу, к Фуко к Мэри Дуглас к нынешней ситуации на юго-востоке Азии до Ганди до Софокла. Он имя-дроп, который использует имена например, для обозначения наборов описаний, систем символов, способы видеть.Его специальность — видеть сходства и различия между огромными картинками, между попытками увидеть, как обстоят дела поддерживать друг друга. Он человек, который расскажет вам, как все пути заставить вещи висеть вместе висеть вместе. Но, поскольку он делает не рассказать вам о том, как все возможных способов изготовления вещей держаться вместе должны держаться вместе -поскольку у него нет внеисторического Архимедова точка такого рода — он обречен устаревать. Никто так не устарел, как интеллектуальный царь прошлого. поколение – человек, который переописал все эти старые описания, которые, отчасти благодаря его переописанию, сейчас никто не хочет что-нибудь услышать.

Жизнь таких обитателей снежной «литературной культуры», чья высшая надежда состоит в том, чтобы уловить свое время в мыслях, кажется платонику и позитивисту как жизнь, не стоящая того, чтобы жить, потому что это жизнь, которая не оставляет после себя ничего постоянного. В противоположность, позитивист и платоник надеются оставить после себя истинные предложения, утверждения, истинность которых доказана раз и навсегда, — наследство для рода человеческого во все поколения. Страх и недоверие вдохновленный «историзмом» — упор на смертность словарей, в которых такие якобы бессмертные истины выражено — вот причина, по которой Гегель (а в последнее время Кун и Фуко) bêtes noires для философов, и особенно для представителей научной культуры Сноу.“ (Конечно, у самого Гегеля были свои философские моменты, но темпорализация рациональности, которую он предложил, была единственный важнейший шаг в достижении недоверия прагматика философии.)

Противопоставление между смертными словарями и бессмертными предложениями отражается в противопоставлении неубедительного сравнения и контраст словарей (все пытаются aufheben у всех так все ставить) характеристика литературной культуры, строгая аргументация — процедура характеристика математики, которую Кун называет «нормальной». наука и закон (по крайней мере, в судах низшей инстанции).Сравнения и противоречия между словарями выражаются, как правило, в новых, синтетических словари. Строгая аргументация выдает согласие в предложениях. Что действительно раздражает в литературных интеллектуалах, начиная с точка зрения тех, кто склонен к науке или к философии, заключается в их неспособности участвовать в такой аргументации — договориться о что будет считаться разрешением споров, по критериям, к которым все стороны должны подать апелляцию. В постфилософской культуре это раздражения не будет.В такой культуре критерии рассматриваться так, как их видит прагматик, — как места временного отдыха созданные для конкретных утилитарных целей. О прагматике счет, критерий (что следует из аксиом, какая игла указывает на то, что говорит закон) — это критерий, потому что какая-то конкретная социальная практика должна преградить путь исследованию, остановить регресс интерпретаций, чтобы получить что-то сделано.» Столь строгая аргументация — практика, которая делается — возможной по соглашению по критериям, по остановочным местам — не более в целом de sirable, чем блокирование пути расследования, как правило, желательно.” Это то, что удобно иметь, если вы можете получить Это. если Цели, которые вы выполняете, могут быть указаны довольно четко заранее (например, выяснение того, как работает фермент, предотвращение насилия на улицах, доказательство теорем), то вы может получить . Если их нет (как при поиске справедливого общества, разрешение моральной дилеммы, выбор символа первоочередной заботой является поиск «постмодернистского» чувствительность), то вы, вероятно, не можете, и вам не следует пытаться для этого.если вас интересует философия , вы конечно не получит — за одну из вещей, которые различные словари для описания вещей отличаются друг от друга. цель описания вещей. Философ не захочет просить вопрос между этими различными описаниями заранее. Стремление превратить философию в философию состоит в том, чтобы сделать ее искать какой-то конечный словарь, который каким-то образом можно узнать в продвигаться, чтобы быть общим ядром, истиной, всех других словарей который может быть выдвинут на его место.Это побуждение, которое прагматик считает, что его следует подавлять, и что является постфилософским культуре удалось бы подавить.

Самая веская причина думать, что такой культуры нет. возможно, что рассматривать все критерии как не более чем временные места отдыха, построенные сообществом для облегчения его исследований, кажется морально унизительным. Предположим, что Сократ был не прав, что у нас а не раз видели Истину и так не будет, интуитивно, узнать его, когда мы видим его снова.Это означает, что когда секрет приходит полиция, когда мучители насилуют невинных, есть ничего нельзя сказать им в форме «Есть что-то внутри вас, что вы предаете. Хотя вы воплощаете практики тоталитарного общества, которое будет существовать вечно, существует нечто большее, чем те обычаи, которые осуждают вас». Этот с мыслью трудно жить, как и замечание Сартра:

Завтра, после моей смерти, некоторые люди могут решить установить фашизм, а другие могут быть достаточно трусливы или несчастны, чтобы пусть уходят от него.В этот момент фашизм будет правда человека, и тем хуже для нас. На самом деле вещи будет столько, сколько человек решил, что они есть.

Это жесткое изречение выявляет, что связывает Дьюи и Фуко, Джеймс и Ницше вместе — чувство, что нет ничего глубокого внутри нас, кроме того, что мы сами туда вложили, нет критерия что мы не создали в ходе создания практики, нет стандарта рациональности, который не является апелляцией к такому критерию, никакой строгой аргументации, которая не является подчинением нашим собственным условностям.

Таким образом, постфилософская культура — это культура, в которой люди и женщины чувствовали себя одинокими, просто конечными, без связей к чему-то Запредельному. С точки зрения прагматика, позиция была лишь промежуточный этап в развитии такой культуры. прогресс в направлении, как выразился Сартр, обходиться без Бога. За позитивизм сохранил бога в своем понятии Науки (и в своем понятии «научная философия»), понятие части культура, где мы коснулись чего-то не себя, где мы нашли Правда голая, по отношению к никакому описанию.Культура позитивизма таким образом производились бесконечные колебания маятника между взглядом что «ценности просто «относительны» (или «эмоциональны», или «субъективны»)» и мнение о том, что приведение «научного метода» к медвежье отношение к вопросам политического и нравственного выбора было решением ко всем нашим проблемам. Прагматизм, напротив, не возводит Наука как идол, чтобы заполнить место, которое когда-то занимал Бог. Он просматривает наука как один из жанров литературы или, наоборот, литература и искусство как исследования, на том же основании, что и научные запросы.Таким образом, этика не рассматривается как более «относительная» или «субъективным», чем научная теория, и не нуждающимся сделать «научным». Физика — это способ попробовать справиться с различными битами вселенной; этика это вопрос пытаясь справиться с другими битами. Математика помогает физике делать свою работу; литература и искусство помогают этике делать свое дело. Некоторый из этих запросов приходят с предложениями, некоторые с нарративами, некоторые с картинами. Вопрос о том, какие предложения утверждать, на какие картинки смотреть, какие рассказы слушать и комментировать на и пересказать, все вопросы о том, что поможет нам получить то, что мы хотим (или о том, что мы должны хотеть).

Нет. Вопрос о том, является ли прагматический взгляд на истину — что она не выгодная тема-это сам правда таким образом вопрос о том, хороша ли постфилософская культура для добиваться. Вопрос не в том, что значит слово «истина». средств, ни о требованиях адекватной философии языке, ни о том, существует ли мир «независимо от нашего ума», ни о том, являются ли интуиции нашей культуры запечатлены в лозунгах прагматиков. Нет пути в каким может быть вопрос между прагматиком и его противником ужесточены и разрешены в соответствии с критериями, согласованными обеими стороны.Это одна из тех проблем, которая ставит все на кон схватывает сразу -где нет смысла пытаться договориться о «данных» или о том, что будет считаться решающим вопрос. Но запутанность вопроса не причина за то, что отложил его. Проблема между религией и секуляризмом был не менее беспорядочным, но важно, чтобы он решился как это было.

Если отчет о современной философской сцене, который я предложение в этих сочинениях верное, то вопрос об истине прагматизма является вопросом, который все наиболее важные культурные события со времен Гегеля сговорились представить нам.Но, как и его предшественник, он не будет решен каким-либо внезапным новое открытие того, как обстоят дела на самом деле. Будет решено, если история дает нам досуг для решения таких вопросов, только медленный и болезненный выбор между альтернативными представлениями о себе.


Дальнейшее чтение: Чарльз Сандерс Пирс | Уильям Джеймс | Перси Бриджмен | Джон Дьюи | Джордж Новак | Уиллард Куайн | Томас Кун | Ноам Хомский | Б. Ф. Скиннер | Фредерик Джеймсон.

.

Написать ответ

Ваш адрес email не будет опубликован.